Книга Ретрит, страница 79 – Елена Владимировна Добрынина

На той стороне повисло недоумение. Маман была шокирована ответом и тем, что дочь больше не просит, не извиняется и не оправдывается.

— Это так теперь принято с матерью разговаривать? О том, о сем, как со случайной соседкой? А если я тут при смерти?

— В таком случае ты звонила бы в скорую, а не мне. — Устало выдохнула Мари. Разговор не имел смысла, зато время, отведённое на занятие, убегало безвозвратно.

— Что с тобой сделала эта поездка и эти случайные мужики, по которым ты вздумала таскаться, едва покинув дом?

Мари возмутилась. Кажется, Юлианне Борисовне удалось, таки, зацепить дочь.

— Случайный мужик, мама, — это Гера, который на мне паразитировал полтора года, а всё ради квартиры в центре.

— Квартира моя, а не твоя, зачем бы Герману это было нужно?

— Ну потому он и нашел в твоем лице такую поддержку. — Попыталась аргументировать Мари, но была безапелляционно прервана.

— Не заговаривай мне зубы, дочь. Смотрю, поднаторела. Кто этот паршивец, что вздумал морочить тебе голову?

Мари взяло зло.

— Выходит, морочить мне голову можно только Герману? Слава Богу, что на свете есть не только Картошин, а порядочные и честные люди.

— Как этот твой?

— Да! — Запальчиво произнесла Мари. Надоело уже терпеть, что мама, даже не знакомая с Митю, поливает того грязью, почем зря. — Как мой, как мой Дмитрий Арсеньев. Герман твой и в подметки не годится…

— Арсеньев? — Переспросила Юлианна Борисовна. И Мари даже показалось, будто голос ее зазвенел, сорвался, как бывает от негодования или страха.

— Да какая разница, мам⁈ Пусть хоть Василий Пупкин, но не Гера, который, на минуточку, меня предал. — Продолжила Мари. Ей казалось, что еще чуть-чуть и мама услышит и, наконец-то внемлет ее доводам.

— Не мели чушь! Ты не в себе, Мари! — Юлианна Борисовна вновь была непреклонна. — Не хочу с тобой разговаривать. Подумай над своим поведением и над тем, что ты вцепилась в этого… в первого встречного, пытаясь забыть Геру.

— Да, мама. — Сдалась девушка. — Видимо, и правда, нам пока лучше не говорить. Ты все равно не хочешь меня услышать.

И Мари, кажется, впервые в жизни первой бросила трубку. Слезы навернулись на глаза от обиды, так что она даже губу закусила. Нельзя реветь. Никак нельзя! Но почему же так отчаянно щиплет в глазах? Ну, вот и в чем она не права? Чем заслужила такое отношение? Что сделал матери бедный Дмитрий, с которым она даже не знакома? Мари не понимала.

Зато вдруг поднялось с самого дна души острое чувство несправедливости, которое накрывало ее в видениях. Девчонку из снов так же третировала мать. И это чувство было как будто общим с той юной аристократкой Мари из начала XIX века и костюмершей Машей. А еще их объединяла любовь к Арсеньеву. Мари вдруг осенило: она воспринимает Дмитрия, как любимого. И готова называть его таковым без тени стеснения. Это поразило и одновременно расслабило, будто всё наконец-то встало на свои места.

Мари вернулась к любимым тканям и кружевам, но настроение все же испортилось и вдохновения не было. Не радовал ни гомон девушек, перебирающих материалы, ни специфический шум швейной машинки. В голове всё крутились мысли о том, почему же ей так не повезло и вместо поддержки, какой обычно окружают детей родители, она получает лишь постоянные тычки от матери.