Книга Измена дракона. Ненужная жена требует развода, страница 117 – Юлий Люцифер

— О чем?

Он помолчал.

— О том, что прежняя Эвелина пыталась говорить. И что я не слушал.

Нина долго смотрела на него.

— Это будет больно.

— Мне?

— Всем.

— Значит, тем более надо.

Она отвернулась к окну.

За стеклом была ночь. Черные утесы. Красный фьорд, которого почти не видно. В глубине замка билось Сердце — неровно, но живо.

— Лорд Эштар.

— Да?

— Завтра, когда Севар спросит, кто я, не пытайтесь ответить вместо меня.

Он посмотрел на нее.

— Хорошо.

— Даже если ответ вам не понравится.

— Хорошо.

— Даже если я сама не до конца знаю.

Вот это она не собиралась говорить.

Слова вышли устало, почти без защиты.

Дамиан стоял неподвижно.

Потом сказал:

— Тогда я не отвечу за тебя. Я отвечу за себя.

Нина не повернулась.

— Это будет полезнее.

Он ушел.

Она осталась сидеть, пока шаги не стихли в коридоре.

На столе лежала серая игла с возможной кровью Роувенов. Рядом — ленты Эвелины, ключ хозяйки, печать Иларии и платье сухого золота, аккуратно развешенное у ширмы.

Сегодня она выиграла зал.

Но завтра ей придется доказать не подделку письма, не ложь зеркала и не преступление Лиоры.

Завтра ей придется доказать право быть собой в чужом теле.

А это было сложнее любого развода.

Утро проверки личности началось с тишины.

Не с той, что пряталась по углам Крайтхолла в первую ночь, когда Эвелина шла к покоям мужа. Не с той, тяжелой и злой, какой молчат перед ударом. Эта тишина была другой: собранной, сухой, почти судебной. В ней уже не было места случайным словам.

Нина сидела у окна в северной гостиной и смотрела на свои руки.

Руки Эвелины.

Тонкие пальцы, светлая кожа, след от пореза после обряда у Сердца, свежая повязка на боку под платьем, открытая метка на запястье: черная трещина, золотая нить, серебристая линия.

Если смотреть только на тело, все было просто.

Эвелина Роувен-Эштар. Законная жена Дамиана Эштара. Дочь дома Роувенов. Женщина, которую травили, усыпляли, лишали голоса, чью смерть пытались оформить как слабость.

Если смотреть глубже — начинались вопросы, за которые Севар Вейр сегодня собирался зацепиться обеими руками.

Нина помнила мокрый асфальт. Помнила бывшего мужа. Помнила суд, документы, черный зонт у здания, вкус дешевого кофе после развода. Помнила свой возраст — тридцать три. Помнила свою профессию. Помнила жизнь, в которой не было драконов, Огненного Сердца, клятвенного пепла и женщин, прятавших правду в лентах.

И при этом она помнила Эвелину.

Не все. Не ровно. Не как свою жизнь от начала до конца. Чужая память приходила вспышками: детская часовня Роувенов, рука Марка на плече, первое письмо Дамиану, холодная улыбка Октавии, горечь настоек, шепот Таи за ширмой, Лиора в лекарском крыле, дверь в покои мужа и пламя брачной метки, лопающейся под кожей.

Сегодня Суду было мало того, что она защищает Эвелину.

Сегодня от нее хотели невозможного: доказать, что голос мертвой и голос живой не стали ложью друг для друга.

Тая вошла тихо. В руках несла темное платье с узкой золотой вышивкой по вороту. Не платье Иларии — то оставалось для публичных сцен. Не платье Марианны — до Суда. Сегодня Нина выбрала свое: строгое, закрытое, почти без украшений, но с лентами Эвелины, вплетенными в пояс.

— Миледи, леди Морн велела напомнить: до проверки надо поесть.