Книга Измена дракона. Ненужная жена требует развода, страница 120 – Юлий Люцифер

Он замолчал.

Девушка сжала руки.

— Прежняя госпожа была как человек на тонком льду. Она боялась сделать шаг, потому что все вокруг говорили: если лед треснет, виновата она. Нынешняя госпожа… она как будто уже падала под лед и выбралась. Она говорит резче. Знает, как спрашивать. Не просит прощения там, где виноваты другие. Но она борется за то же, за что прежняя госпожа пыталась бороться тайком. За договор. За письма. За правду о Лиоре. За свое право не молчать.

Тая глубоко вдохнула.

— Поэтому я думаю: это не чужая воля. Это воля, которую перестали глушить.

Нина не сразу смогла вдохнуть.

Аврелия записала.

Дамиан закрыл глаза.

Севар больше не улыбался.

Следующей вызвали Агну.

Старая прачка шла к месту свидетеля так, будто это не королевское дознание, а ее собственная прачечная, где все давно должны были работать быстрее.

— Говори громко, — сказала она Аврелии. — Слух у меня старый, но язык еще всех переживет.

Кайрен тихо прошептал:

— Я в нее верю.

Аврелия спросила:

— Агна, вы видели леди Эвелину до ночи годовщины?

— Видела. Девка таяла, как свеча на сквозняке. Но мозг у нее был целый, когда ее дрянью не поили.

— Она обращалась к вам за помощью?

— Да. Просила научить шить буквы в лентах. Говорила, что бумагу у нее забирают, письма не доходят, а если она начнет кричать, ее объявят больной. Умная была. Поздно, но умная.

Севар спросил:

— Вы хотите сказать, что нынешняя леди Эвелина — та же женщина?

Агна посмотрела на него как на грязное полотенце.

— Я хочу сказать, что если человека годами бить по голове, а потом он встал и начал бить в ответ словами, не надо удивляться, что голос другой.

— Это не ответ.

— Это лучший ответ, чем ты заслужил.

Аврелия сухо сказала:

— Агна.

— Ладно. Нет, она не такая же. Такая же померла бы. Эта живая. Но нитка та же. Узел другой.

Нэрис тихо повторил:

— Нитка та же. Узел другой.

— Не воруй слова, архивный сухарь.

— Только с указанием источника.

Несколько человек в зале не выдержали и усмехнулись. Напряжение на миг дрогнуло.

Но потом поднялся Марк.

Он шел к месту свидетеля бледный, с перевязанным плечом. Смотрел не на Нину, а на пол. Вчера он написал признание о долгах, бумагах и пластине Роувенов. Сегодня ему предстояло сказать другое: узнает ли он сестру.

Аврелия спросила:

— Лорд Марк Роувен, вы брат леди Эвелины?

— Да.

— Какой была ваша сестра до брака?

Марк закрыл глаза.

— Доброй. Тихой, но не глупой. Очень упрямой, если речь шла о том, что она считала правильным. В детстве она могла молчать целый день, а потом вдруг сказать одну фразу, после которой отец отменял наказание слуге или отдавал деньги на ремонт моста. Она не любила ссориться. Но если решала, что кто-то слабее нее страдает зря, становилась… не мягкой.

Нина слушала и почти видела маленькую Эвелину.

Не ту, что умирала у двери Дамиана.

Другую.

Живую.

— После брака? — спросила Аврелия.

Марк сжал здоровую руку.

— Она писала редко. Я думал, потому что занята или устала. Потом понял — письма перехватывают. Последние письма… она уже боялась. Но мыслила ясно. Писала о договоре, о Вейрах, о лекаре. Просила меня передать пластину. Я не сделал.

Голос сорвался.

Севар поднялся:

— Лорд Роувен, узнаете ли вы в нынешней леди Эвелине свою сестру?

Марк повернулся к Нине.

В его глазах была боль, вина и честность, которую он слишком поздно выучил.