Книга Измена дракона. Ненужная жена требует развода, страница 132 – Юлий Люцифер

Пепел вспыхнул белым.

Нина закрыла глаза.

Вот она.

Самая честная и самая страшная правда.

Не “я бы ушел”.

Не “мы были бы счастливы”.

А “я продолжил бы разрушать ее медленнее”.

Севар понял, что удар вышел не в его пользу. Потому что это признание делало развод не капризом после заговора, а выходом из уже мертвого брака.

Аврелия сказала:

— Достаточно.

Но Дамиан вдруг добавил:

— Я хочу внести отдельное заявление.

Севар насторожился.

Аврелия кивнула:

— Говорите.

Дамиан повернулся к Нине.

Не подошел. Только повернулся.

— Я не любил прежнюю Эвелину так, как она заслуживала. Не увидел ее, пока почти не потерял окончательно. Сейчас я не буду называть свое чувство любовью, потому что это было бы нечестно и похоже на попытку привязать тебя к моей вине. Но я знаю, что ты стала для меня человеком, чье решение важнее моего желания. Если ты уйдешь, я не буду считать это потерей жены. Я буду считать это поздним исполнением долга перед женщиной, которую должен был защитить.

Пепел вспыхнул.

Белым.

Нина смотрела на него и не могла сказать ни слова.

Севар тоже молчал.

Аврелия закрыла протокол.

— Допрос завершен.

Нина поднялась слишком быстро. Комната качнулась. Тая подхватила ее под локоть.

— Миледи…

— Все хорошо.

Неправда.

Но сейчас надо уйти.

Дамиан сделал шаг и сразу остановился.

Не спросил. Не помог. Не удержал.

Просто склонил голову.

Нина вышла из зала, чувствуя за спиной его взгляд и ненавидя то, что теперь в этом взгляде не было ни права, ни приказа, только боль, с которой он действительно собирался жить сам.

В северном крыле она дошла до спальни, села на край кровати и вдруг поняла, что руки трясутся.

Тая закрыла дверь, подбежала к ней.

— Миледи…

— Не надо.

— Но…

— Просто посиди.

Тая села рядом на пол, прислонившись к кровати плечом. Не говорила. Не утешала. Просто была.

Нина смотрела на темное окно.

За стеклом — ночь, фьорд, ветер, где-то далеко огонь дозорной башни. Внутри — слова, которые не укладывались в привычные папки.

“Я продолжил бы разрушать ее медленнее”.

“Если ты уйдешь, это будет исполнением долга”.

“Я не буду называть свое чувство любовью”.

Хорошо.

Правильно.

Больно.

Позже, когда Тая уже задремала в кресле, Нина взяла чистый лист и написала:

“Для Суда: измена была добровольной. Заговор усугубил, но не отменил вину. Брак был разрушен до ритуала. Требование развода основано не только на ночи измены, но на трех годах лишения голоса”.

Она поставила точку.

Потом ниже, уже для себя, добавила:

“Не путать его честность с прощением”.

Посмотрела на строку.

И еще ниже:

“Не путать свою боль с любовью”.

Перо замерло.

Она зачеркнула последнюю строку не сразу.

Потом не зачеркнула.

Оставила.

Потому что правда, даже неудобная, должна лежать на столе. Иначе кто-нибудь снова перепишет ее красивее.

До Суда оставалось меньше суток, когда в Крайтхолл прибыл Совет северных родов.

Не все сразу. Сначала у ворот показались знамена Хольверов — темные, с серебряной волчьей головой. Потом Арвисы, с медными заклепками на дорожных плащах и лицами людей, привыкших считать руду, кровь и выгоду одинаково точно. После полудня въехали Сольмары, привезшие с собой запах речной воды, мокрой кожи и холодного достоинства. Ближе к вечеру — младшие ветви Эштаров, те самые родственники, которые на приемах говорили о верности дому, а в личных письмах наверняка уже прикидывали, что будет с землями, если Огненное Сердце треснет окончательно.