Книга Мой кошмарный роман, страница 21 – Надежда Паршуткина

У меня похолодело внутри. — Что? Что плохо?

— Ты своим дурацким заклинанием, — сказала она медленно, — не просто приворожила мужчину. Ты связала с ним свою жизнь. Намертво. Время на отмену вышло. Теперь вы связаны. Пока смерть не разлучит. А может, и после нее.

— Но… сны…

— Сны — это мост. Он не из нашего мира. Я вижу… другое небо над его головой, другую землю под ногами. Мир, где магия — не глупая девчоночья игра, а часть всего сущего, как воздух. Этот узор, — она ткнула пальцем в мое запястье, — тому свидетель. Он не просто смирился с твоим приворотом. Он его… принял и скрепил. Ты понимаешь? Он еще и обручился с тобой. Обменялся клятвами, пусть и в твоем сне. Чтобы уже никто и ничто не смогло разорвать нити, что вас теперь связывают.

От ее слов стало физически дурно. Я сглотнула комок в горле. — Мы не венчались… Мы даже не говорили о таком.

— Я не знаю, что вы там делали, — сухо сказала старуха, — но этот знак, девка, — это печать. Знак того, что ты теперь его жена. В его мире. По его законам.

— Как жена?! — голос мой взвизгнул от нелепости и ужаса. — Я его даже не знаю! Я не хочу этого!

Старуха лишь бессильно развела руками, и в этом жесте была вся мудрость и все бессилие возраста. — Хотела — не хотела… Заклятье сильнее твоих хотений. Ты его запустила. Теперь пожинай.

— Как мне все вернуть? Как разорвать это? — спросила я, и в голосе прозвучала последняя, отчаянная надежда.

Она посмотрела на меня долгим, печальным взглядом и покачала головой. — Никак, милая. Пути назад нет. Смирись.

В комнате повисла тихая, окончательная тишина. Давящая. Безнадежная.

— Спасибо, — прошептала я автоматически, вставая. Помня деревенский обычай, порылась в кармане и достала гребень из слоновой кости, красивый, старинный. — Это… вам, за труд.

Она молча взяла гребень, кивнула. Ничего больше не сказала.

Я вышла на улицу. Морозный воздух обжег легкие, но не прочистил голову. Шла обратно к маминому дому медленно, будто сквозь густой сироп. Слова «жена», «связаны навсегда», «никак» гудели в ушах навязчивым, безумным приговором. Я смотрела на серебристый браслет на запястье. Он уже не казался красивым. Он казался кандалом. А самым страшным было то, что часть меня, та самая, что помнила его прикосновения и шепот в темноте, отозвалась на это слово — «жена» — не только ужасом, но и странным, предательским трепетом.

Весь вечер я была словно пустая оболочка, от которой остались лишь автоматические движения. Я мыла посуду, а в ушах гудел низкий, навязчивый голос старухи: «Связаны навсегда. Никак. Жена». Каждое слово вбивалось в сознание тяжелым, тупым гвоздем. Я смотрела на серебряный узор на запястье — нежный, изящный браслет из роз и шипов — и мне казалось, будто он прожигает кожу, оставляя под собой невидимый, вечный шрам. Я отвечала маме «да» и «нет», но сама не слышала ни ее вопросов, ни своих ответов. Внутри все скрутилось в один плотный, болезненный клубок из страха, стыда и полного бессилия. Больше всего я боялась ночи. Боялась темноты за веками. Боялась, что он придет снова. Что граница между сном и явью окончательно рухнет.

Но тело, измученное переживаниями и бессонными ночами, предало меня. Усталость навалилась свинцовой пеленой, и я провалилась в сон не как в отдых, а как в глубокий, беззвёздный колодец.