Книга Жена вместо истинной. Подмена у алтаря, страница 67 – Кристина Юраш

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, прокалывая кожу. Боль была острой, отрезвляющей.

— Я говорю правду! — резко выпалила я, глядя ему прямо в глаза. — Мне кажется, я лучше знаю своих родителей, чем вы! Они способны на куда большие подлости, чем вы можете представить! И я не желаю смерти своей сестре, какой бы идеальной она ни была в ваших глазах! Для меня она Аннабель. Единственный человек в доме, который хоть как-то заботился обо мне!

Адиан смотрел на меня тяжелым, неподвижным взглядом.

И я увидела, как меняется его лицо. Злость на мне смешивалась с чем-то другим. С раздражением на самого себя.

Ему отчаянно, болезненно не хотелось сомневаться в Аннабель. Не хотелось признавать, что его «истинная» могла быть частью этого грязного спектакля.

— Ты просто боишься, что как только она вернется, тебе придется собрать вещи и уйти, — тихо произнес он. Голос стал ниже, почти интимным, отчего стало еще страшнее. — Сознайся честно. Ты ведь уже думала о том, как хорошо было бы, если бы она не вернулась никогда. Чтобы остаться здесь. Чтобы стать настоящей герцогиней.

В кабинете повисла мертвая тишина.

Даже пыль, танцующая в луче света, казалось, замерла.

Я перестала дышать.

Сердце билось где-то в горле, глухо и тяжело.

Потом я медленно подняла на него глаза.

И увидела, как Адиан чуть заметно напрягся. Ему стало не по себе.

Потому что в моем взгляде больше не было страха. Не было оправданий. Не было желания ему угодить или доказать свою невиновность.

Только боль.

Глубокая, древняя боль человека, которого только что обвинили в самом черном преступлении, которое он мог совершить, но не совершил.

— Да, ты прав, всю жизнь жила в ее тени, — произнесла я очень тихо, переходя на “ты”. Слова выходили с трудом, словно камни. — Я ела ее объедки. Носила ее обноски. Слушала, как родители меня называют ошибкой природы. Но даже я… даже в самые темные ночи, когда мне хотелось выть от одиночества… я никогда не желала сестре смерти. Родителям желала. Ей — нет!

Что-то неприятно дернулось внутри Адиана. Будто струна, натянутая до предела, наконец лопнула.

Его челюсть сжалась. Взгляд метнулся в сторону, избегая моих глаз.

Он понял.

Понял, что перешел черту. Что ударил слишком низко. И что я оказалась выше этого удара.

И в этот момент дверь кабинета резко распахнулась.

Удар был таким сильным и внезапным, что створка отлетела к стене с глухим грохотом.

В комнату влетел Валькарт.

Быстро. Почти запыхавшись. Его обычно безупречный камзол был в грязи, а в руках он сжимал грязные, смятые клочки бумаги, будто они могли воспламениться от одного его прикосновения.

— Господин герцог! — выдохнул он, и в его голосе звучала та самая профессиональная срочность, которая заставляла кровь стыть в жилах. — Вот.

Валькарт высыпал грязные клочки бумаги прямо на полированный дуб.

Звук получился сухим, шуршащим, будто в кабинет осыпалась прошлогодняя листва, пропитанная уличной пылью.

Я вздрогнула. Резкий шёпот бумаги отозвался эхом в натруженных мышцах, заставив плечи невольно сжаться.

Адиан медленно выпрямился.

Недавний жар пожара ещё не выветрился из моих волос, но теперь его сменил иной холод — тот, что проникает под кожу, когда рушатся последние иллюзии и остаётся лишь голая, неприкрытая правда.