Книга Пушкин, кружка, два ствола, страница 31 – Юлия Стешенко

— И комиксы про челопука тоже, — широко ухмыльнулся Маркушев. — Может, МарьСтепанна на литеше нам про Питера Паркера расскажет?

— Увы. Список программных произведений утверждает не Мария Степановна, и комиксов в этих списках, к сожалению, нет. Хотя, по-моему, зря. Нельзя игнорировать такой огромный пласт культуры, особенно если произведения вызывают искренний интерес. По-моему, обучать основам анализа проще на примере Тони Старка, а не Чацкого.

— И почему тогда нам парят мозги Некрасовым? — упорно не сворачивал с выбранной темы Маркушев.

— Хороший вопрос… И почему же вам парят мозги Некрасовым? — отпив из чашки, Дина с интересом оглядела притихших подростков.

— Потому что программу пни замшелые составляют, — сразу же откликнулся Маркушев. — Которые про Тони Старка в жизни не слышали.

— Зато слышали про Шерлока Холмса. Или, скажем, про «Трех мушкетеров».

— Ну нет… «Три мушкетера» — это приключения.

— «Гамлет» тоже. Скандалы, интриги, расследования. Соблазненные девицы и горы трупов.

— А по-моему, «Три мушкетера» коммерческие, — задумчиво ковыряя пластиковой вилочкой торт, протянула Алина. — Масс-маркет.

— Достоевский при жизни был хитовым автором. Его романы рвали топы продаж.

— Но Достоевского критики хвалят, — осторожно поглядывая на Дину, вступила в разговор смугленькая тихоня Вяхирева. — А «Мушкетеров» — нет.

— Толстой считал пьесы Шекспира халтурой. Почему мы должны доверять мнению критиков, но игнорируем мнение светоча русской литературы?

— Тогда не знаю… — нахмурилась Алина. — Мария Степановна говорила, что классическая литература глубокая, а приключения и детективы — пустышка.

— И ты согласна с этим утверждением? — склонила голову набок Дина.

— Не знаю… Наверное.

— Хорошо. Спрошу по-другому. Ты лично видишь какую-то глубину… ну, скажем, в Пушкине? Вот чтобы пальцем ткнуть и сказать: «О, вот тут вот очень глубоко — не то что в «Мстителях»».

— Ну… Наверное, не вижу.

— Тогда какая разница, есть глубина или нет?

— Да нету там ничего особенного, — Маркушев, слопав последний кусочек торта, с видимым удовольствием облизал с вилки крем. — Глубина, глубина… Занудство обыкновенное.

— Вот тут не могу согласиться, — покачала головой Дина. — Если вы не видите глубины, это не означает, что ее нет. Тот же Достоевский, к примеру, фантастически честен и точен. И в этой точности намного опережает свое время. Ну, скажем… Есть у Достоевского такой персонаж, Смердяков — эпилептик, периодически впадающий в странный созерцательный ступор в самых неподходящих местах. Идет по двору, идет — но вдруг застынет и таращится в пространство. Женщин Смердяков не любил, чувства юмора не имел, сострадания к людям не испытывал. Считал, что человеку позволено все, моральных ограничений нет — одни только юридические условности. В детстве вешал кошек, а потом хоронил их, изображая из себя священника. Представили себе Смердякова?

— Да.. — нестройно отозвались подростки.

— И что вы о нем думаете? Если бы персонаж так вел себя в современном фильме — кем бы он был?

— Маньяком, — фыркнула Алина.

— Точно! Смердяков в романе — именно убийца, причем исключительно расчетливый и жестокий. Вот только вы, оценивая личность этого персонажа, опирались на информацию о маньяках, которую начали собирать где-то в середине двадцатого века. А Достоевский жил в девятнадцатом. Тогда никаких профайлеров не было.