Книга Против течения: вторая жизнь Ирены, страница 150 – Юлия Стешенко

— Понимаю… — Ирена, широко распахнув глаза, в ужасе таращилась на старушку. Ее востренький носик, похожий на клюв воробышка, неподвижно целился в потолок, словно у мертвой.

— Нет. Не понимаешь. Сейчас Куннигунда еще терпима. А два года назад… Она все так же никого не узнавала и ничего не помнила. При этом могла ходить — и ходила она везде. На кухню, где переворачивала кастрюли с едой. В столовую, где мочилась прямо в углу, если придет такое желание. Когда ее ограничивали, привязывая шнурком за ногу к кровати, ужасно расстраивалась — и швыряла в святых сестер собственными фекалиями.

— О боже, — прижала ладони ко рту Ирена.

— Да-да. Именно такова жизнь социального дна, — Мейбаумова, отвернувшись от комнаты, подошла к окну. Внизу суетились люди, сновала туда-сюда прислуга, таская тарелки с угощениями, нарядные покрывала и венки из пронзительно-зеленых, молоденьких веток. Подготовка к празднику шла вовсю.

Социальное дно радовалось лету, цветам и солнцу. Тому самому солнцу, которое одинаково для всех. Вроде бы.

Мейбаумова, упершись ладонями в раму, закрыла глаза. Солнечные лучи скользили по ее лицу, радужными искрами вспыхивали в бриллиантовых сережках.

— Это проклятое место. Для всех проклятое. Женщины, которые попадают сюда… У них больше нет жизни. Только существование. Больные, калечные, никчемные… У таких одна дорога — в могилу. Вопрос только в том, сколько займет этот путь. Обслуга… обслуга такая же. Если бы эти люди могли найти другую работу — они бы ее нашли. Ты думаешь, монахинями по зову души становятся? — не открывая глаз, Мейбаумова криво усмехнулась. — Не-е-ет. В монастыри идут те, для кого все остальные пути закрыты. Согрешившие девицы, неугодные наследницы, дурнушки, которым не светит даже плохонькое замужество. Социальный мусор. Плевелы, отсеянные ветром жизни.

— А что же управляющие работники? — осторожно, словно на тонкий осенний лед, вступила в беседу Ирена. — Пан Чемпель, насколько я понимаю, дипломированный маг. Таких людей нельзя называть социальным мусором.

Или можно. Смотря какие критерии брать для оценки.

— О, ты заметила? И сделала правильные выводы, — одобрительно хмыкнула Мейбаумова. — Слышала о графе Родзинском?

— Конечно. Кто же о нем не слышал.

— Чемпель — его бастард. Родзинский ребенка не признал, но всегда поддерживал. Вот, теплое место предоставил.

— И что же в нем теплого?

— Ну как же. Те самые финансовые потоки. Бурные и бесконечные. Такие места, милая моя, для определенного типа людей — как плошка с вареньем для пчел. Сюда приходят лишь для того, чтобы унести свою каплю сиропа.

О да. Там капля, здесь капля — и вот уже плошка пуста.

Тогда, в прошлой жизни, Ирена считала себя бедной. Крохотная съемная квартирка, каждый грош на счету, каждая сорочка, каждая юбка перешивается — из выходной в домашнюю, из домашней, в кухонную, затем в полотенца — и только потом в тряпочки. Купить парной телятины к ужину — роскошь. Выпить кофе в кондитерской — роскошь небывалая.

Конечно, Ирена видела фабричных рабочих — вечно усталых, землисто-серых, немытых. Видела их детей — тощих, с круглыми раздутыми животами, с цыпками на грубых, покрасневших руках. Но… это была часть пейзажа. Такая же, как лужи на брусчатке или голуби на карнизах. Они просто… существовали. Где-то там, в своем мире, сами по себе. Наверное, как-то жили, наверное, чего-то хотели. Их мысли, их чаяния не то чтобы не волновали Ирену — она в принципе не задумывалась, что они существуют. Так же, как не задумывалась о существовании Гарнейского пролива. Просто знала, что этот пролив существует — потому что так рассказали на уроках географии. И все. Этого было достаточно.