Книга Баллада о неудачниках, страница 27 – Юлия Стешенко

— Может, родители пили?

— А где не пьют?

Когда мой не-папаша винищем нажирался, свиньи в хлеву в дерьмо зарывались — и ничего, жили.

Де Бов удивленно посмотрела на свои руки, отложила раскуроченное печенье и отряхнула ладони.

— Ладно. Если ты так уверен… Сколько было детям лет? Как они выглядели? Что делали до исчезновения? Откуда пропадали?

— Это действительно важно?

— Пока не знаю. Но, думаю, собирать и анализировать информацию разумнее, чем бегать с воплями по лесу. Черт, как ехать-то не хочется, — де Бов потянулась, изгибая спину, и туника обтянула все, что я еще не успел рассмотреть.

— Куда ехать?

— В деревни же. С родителями беседовать.

— Зачем? Берите допросные записи и читайте.

— Серьезно? У тебя все записано? — де Бов смотрела на меня так, будто я достал из кошеля бриллиант и вручил ей. То-то же! Я как можно равнодушнее пожал плечами.

— Ну да. Порядок есть порядок. Все допросы записываются. Если хотите, я вам их передам.

— Да. Нет! Подожди, я сейчас оденусь, вместе съездим — так быстрее!

Де Бов вымелась из-за стола и резво ускакала в глубину дома. Там что-то загрохотало, громко и мерзко заскрипели дверные петли.

Я откинулся на стену, взял расколупанное печенье — просто из жалости, чтобы добро не пропадало. Надо же чем-то время занять.

Забавная у де Бов туника. Ткань гладкая и тонкая, никогда такую не встречал. Кстати, очень гладкая, да. Если бы де Бов в этой тунике спала, то помяла бы. Значит, спит она в чем-то другом. В рубашке, к примеру. А тунику надела, когда двери пошла открывать. Стоп. И где рубашка? Вот я просыпаюсь, вот встаю, вот беру тунику и натягиваю на рубашку. Поверх. И проще, и быстрее, и задницей не отсвечиваю. А когда я надеваю тунику на голое тело? Именно! Когда рубашки нет!

Я отсалютовал самому себе кружкой.

Теперь я знаю, что де Бов спит голышом. Очень, очень полезная информация.

Куда дети деваются, я понятия не имею, зато тут я на коне.

— Что?!

— Не положено. К допросным листам доступ имеют только шериф, его помощник, судьи и иные лица, властью облеченные, — писарь-монах истово таращил глаза. Ни дать ни взять один из тех святых, что отказывались отречься от веры, а потом были сжигаемы, терзаемы львами или утопляемы. Римляне были те еще забавники.

Де Бов вертела головой, переводя взгляд с меня на монаха и обратно.

Я почувствовал, что краснею. Кровь прилила к лицу, и щеки сделались горячими, как печная заслонка.

— Я. Сказал. Неси. Сюда. Листы.

— Никак не могу, милорд. Не имею права, — развел руками писарь и улыбнулся. Этот мудак отказывался выполнить приказ и улыбался.

Я шагнул вперед и сгреб монашка за грудки. Шея у него была рыхлой и дряблой, как задница старухи. Хотелось заорать и треснуть недоделка башкой об стену.

Чертов писарь. Мой приказ не выполняет чертов распроклятый писарь, который должен подпрыгивать, когда я свистну, и падать наземь, когда хлопну в ладоши.

— Я тут право, и я тут закон.

Меня похлопали по руке — той, которой я держал монашка за глотку. Я посмотрел вниз. Де Бов таращилась на меня своими круглыми глазами.

— Отойди.

— Пусти.

— Нет.

— Ты его придушишь.

— Именно. И следующему будет неповадно.

Как же мне это все обрыдло. Из раза же в раз. Повторять бесконечно, бегать и проверять, орать и пинать, чтобы делали хоть что-нибудь. Как же я ненавижу этих недоделков. Этот мой гребаный возраст и детскую физиономию. Этого распроклятого шерифа, орущего на меня при всех. Этого в задницу трахнутого Роба Малиновку с его гребаной бандой. Дьявол!