Книга Баллада о неудачниках, страница 28 – Юлия Стешенко

А самое поганое было то, что я тоже бы не торопился выполнять приказы сопляка, который даже шайку тупоголовых саксов поймать не может.

Сука!

— Марк. Перестань.

Монашек хрипел, морда у него была пунцовой, как задница после порки.

Я разжал руку. Писарь привалился к стене, беззвучно разевая рот. Де Бов ввинтилась между нами, уперлась в меня спиной.

— Эй. Ты меня слышишь?

Монах судорожно закивал, не сводя с меня взгляда. То-то же.

— Милорд Марк — помощник шерифа. Он может видеть допросные листы. Так?

Монах закивал еще сильнее. Как бы у него голова не отвалилась.

— Милорд Марк хочет видеть допросные листы. Ты их принесешь?

— А…

— А я слепая, не умею читать и буду смотреть в окошко. Ну? Это не противоречит правилам?

— Н-н-н-ееее, — проблеял жирный недоделок.

— Ну так неси! — рявкнул я и сдвинулся вперед, толкая грудью де Бов. Писарь ломанулся в дверь, как святой страстотерпец, за которым голые девицы гонятся. Или даже голые юноши. Быстро, в общем, и вдохновенно.

Мы с де Бов остались вдвоем, в тишине и молчании. В комнате жужжали мухи. За окном тоскливо взревывал осел. Я старался дышать медленно и ровно, сжимая руки в кулаки.

— Тебе надо пить пустырник, — вдруг заявила де Бов.

— Зачем?

— Успокаивает.

«Да иди ты», — хотелось сказать мне. Но я не сказал. Я сказал: «Он должен выполнять приказы».

— И ты полагаешь, что чем громче приказ, тем охотнее его выполнят?

— Я полагаю, что приказ выполнят тем охотнее, чем сильнее пинок.

— Спорный метод.

— Пока никого не подводил. Основа уважения — страх.

Де Бов покосилась так, будто по мне ползла гусеница. Толстая, зеленая и волосатая. Даже отряхнуться захотелось — просто на всякий случай.

— Я ни на кого не кричу. И мои просьбы выполняют. Интересно, почему?

Ага, не кричит. На Паттишалла, например, вообще не кричала. Тихая была и уважительная.

— Потому что ты разорвала на куски дракона?

Де Бов поджала губы и насупилась. Удивительно все же, как люди очевидного не понимают и понимать не хотят.

Вбежал запыхавшийся писарь, прижимая к груди ворох допросных листов.

— Вот все, что было по пропавшим детям, милорд.

— Положи на стол. И пошел вон.

Писарь сгрузил охапку свитков, торопливо поклонился и шмыгнул в дверь.

— Прошу, — я приглашающе махнул рукой. Де Бов взяла свиток, развернула его, прищурилась.

— Да тут же ничего не разобрать.

Я только руками развел. Во-первых, эти листы уже раза три точно выскабливали. Бумага истончилась до полупрозрачности, а через чернила явственно проступали остатки старых записей. А во-вторых, нормальный писарь берет в три раза дороже. В отличие от нашего, дешевенького, который такие каракули наворачивает, что сам потом не может прочесть.

— Вот, что это? — де Бов ткнула пальцем в бумагу. Я подошел, заглянул ей через плечо.

— Вос-пос-пе-ше-ство-вать, — с трудом разобрал я.

— Серьезно? А выглядит так, будто ужа обмакнули в чернила и выпустили на лист. Кстати, кто в своем уме так говорит вообще? Крестьяне? Серьезно?

— Ну, преувеличил парень немного, он это любит. Зато смысл всегда верно передает.

— Воспоспешествовать. Марк, воспоспешествуй мне в поисках нужной информации. Ужас же.

— Нормально. Не обращайте внимания, к этому быстро привыкаешь.

— Вот прямо обнадежил сейчас. Жду не дождусь, когда привыкну к высокому слогу. И записи допросов немало в этом воспоспешествуют.