Книга Туман, страница 148 – Ольга Богатикова

Только теперь это чувство гложет меня с упорством дикого зверя, терзающего теплую обессиленную добычу.

Оставаясь наедине с собой я перебирала в памяти подробности наших совместных трапез, прогулок и разговоров. Вспоминала жесты, взгляды, мимику, интонации. И одновременно подмечала детали, которые теперь вызывали множество вопросов.

Например, почему Эдуард так подробно и обстоятельно рассказывал о себе? О своих почивших родственниках, о перерождении, о новых особенностях организма? Только ли потому, что никогда ни с кем этого не обсуждал? Сомневаюсь. Все-таки данная информация очень личная, почти интимная, а Солус не из тех, кто будет изливать душу перед первым встречным. Что ему стоило отвечать на мои вопросы односложно или вовсе переводить разговор на другую тему? Он же говорил охотно, словно хотел, чтобы я лучше его узнала, чтобы имела о нем не однобокое, а разностороннее представление.

Спрашивается – для чего? Зачем раскрываться перед человеком, с которым ты намерен через несколько дней попрощаться навсегда?

А наши прогулки по замку? Для чего показывать его отдаленные закутки, рисовать схемы расположения комнат, настаивать, чтобы я пришла на бал не через гостевой вход, а через внутреннюю дверь, как… хозяйка? Да еще сверкая фамильными драгоценностями Солусов.

Последние, кстати, перед отъездом я аккуратно положила в футляр и оставила в столовой на самом видном месте.

Словом, чем больше я думала, тем меньше понимала логику нашего последнего разговора. Барон приучал меня к себе, переживал за мое психическое здоровье, грудью бросался на защиту моей жизни, а потом выставил за порог.

Как он тогда сказал? «Я позволил себе переступить приличия и шагнуть дальше, чем следовало». О да, так и есть. Причем переступил не только через приличия, но и через здравый смысл.

Эти мысли меня убивали. Они дарили надежду, что у нашей истории может быть продолжение. Что однажды, во время очередного входящего звонка, на дисплее телефона вдруг отобразится знакомое имя, и мягкий бархатный баритон скажет… Господи, пусть он скажет, что угодно, любую ерунду. Извинится за холодность или, как ни в чем не бывало, пригласит провести в Ацере зимние каникулы. Спросит как дела у фольклорного сборника или сообщит, что я забыла в гостевой спальне резинку для волос. Лишь бы сказал, лишь бы позвонил.

Но время шло, а Солус не объявлялся. С каждым днем надежда на встречу или разговор становилась все более хрупкой, и это вводило меня в уныние. Сама же выходить на связь с Эдуардом я не смела, потому как обещала его не беспокоить.

Стараясь отвлечься от грустных раздумий, я с головой ушла в работу. Мой сборник был издан точно в срок, следом за ним в печать отправились еще два, а университетский архив неожиданно для самого себя приобрел волонтера, который после работы разбирал и структурировал то, до чего у архивариусов не доходили руки. Коллег чрезвычайно радовало мое рвение, а я даже начала получать от него удовольствие: оказалось, если систематически задерживаться на работе на три-четыре часа, дома можно упасть на кровать и спать всю ночь мертвым сном без каких-либо сновидений.

Правда, оставались выходные, которые нужно было как-то пережить. Трудиться на благо университета в субботу и в воскресенье было заманчиво, но опасно – бабуля, вставшая на защиту моего физического здоровья, пообещала приковать меня к батарее, если я не оставлю себе хотя бы эту пару дней на восстановление потраченных сил. Поэтому дважды в неделю я оставалась дома и принимала гостей – тех самых родственников-соседей-одноклассников, которым надлежало поднимать мне настроение.