Книга Сердце из терновника и льда, страница 7 – Фиона Сталь

Вывалилась с той стороны Стены, в сугроб. Встала, отряхнулась и… замерла.

Тут, батюшки, совсем другое дело.

Как будто в другой мир попала. Тишина аж в ушах звенит, давит на перепонки. Ветра нет совсем, ни дуновения. Снег лежит ровненький, чистенький, как скатерть крахмальная на праздничном столе — ни следочка, ни веточки. Луна светит огромная, яркая, синяя какая-то, тени от деревьев резкие, черные, как чернилами нарисованные.

И воздух тут другой. Не морозный, а сладкий, приторный. Магией пахнет, будь она неладна! Голова от этого запаха кружится еще сильнее.

* * *

Пошла я вперед, стараясь ступать след в след, чтоб меньше наследить.

— Мне только корень, — бормочу под нос, успокаивая себя. — Мне чужого не надо. Возьму корешок для девочки и домой, пироги печь. Вы уж не серчайте, хозяева лесные.

Глазами зыркаю по сторонам. Страшно, жуть. Кажется, что за каждым стволом кто-то стоит и смотрит. Деревья тут старые, корявые, ветки как руки тянут. «Лунная Скорбь» — она тень любит, под вязами старыми прячется, в корнях.

Вон дерево подходящее, черное, разлапистое, как паук.

Подошла, присела на корточки. Дыхание паром вылетает. Начала снег разгребать — руки в перчатках, неудобно, но снимать нельзя, пальцы отвалятся вмиг. Копаю, а сама молюсь всем богам, каких помню.

И точно! Есть!

Слабое такое свечение из-под снега пробивается, серебристое, тусклое. Разгребла поглубже — вон он, голубчик! Торчит из земли. Страшненький, серый, чешуйчатый, на вид — сухая палка, а для Тилли сейчас дороже золота и алмазов.

— Нашлась, родимая, — выдохнула я.

Достала нож из ножен. Земля вокруг корня каменная, промерзла насквозь, звенит, когда стучишь. Надо аккуратно поддеть, чтоб не повредить, а то вся сила уйдет.

— Ну давай же, миленький, вылезай, не упрямься, — пыхчу я, ковыряя грунт острием.

Руки дрожат, то ли от холода, то ли от страха, то ли лекарство проклятое всё еще действует. Координация ни к черту! Навалилась я на нож всем весом, чтоб лед пробить…

И тут лезвие соскочило по мерзлой коре.

Вжик! — и прямо по левой ладони, между большим и указательным пальцем.

— Ах ты ж ёшкин кот! — взвыла я, выронив нож.

Больно-то как! Горячо! Перчатку распорола, кожа лопнула, кровь хлынула — густая, темная и горячая. Кап-кап-кап. Прямо на снег, на беленький, девственный.

— Ох, растяпа, ох, корова неуклюжая! — ругаю я себя, зажимая рану здоровой рукой. — Как же я теперь работать буду? Бинтовать надо…

В голове паника мечется: кровь в лесу — это плохо. Хищники почуют. Надо хватать корень и бежать, пока цела…

И тут гляжу — а снег-то, куда кровь упала, зашипел! Запузырился, как масло на раскаленной сковородке!

— Это еще что за фокусы? — попятилась я, забыв про боль.

Из земли, прямо на глазах, поперли ростки! Зеленые, жирные, шипастые! Пробили мерзлую землю, как будто это пуховая перина, раскидали снег и давай расти вверх с такой скоростью, что аж свист стоит! Стебли переплетаются, толстеют, листья разворачиваются — глянцевые, сочные.

Я и моргнуть не успела, как бутоны надулись, огромные, с капусту, и — чпок! чпок! — раскрылись один за другим.

Розы.

Красные, как моя кровь. Бархатные, темные, зловещие. И сияют изнутри рубиновым светом. А запах пошел… Мать честная! Густой такой, летний, медовый, дурманящий, но с примесью железа.