Книга Сердце из терновника и льда, страница 9 – Фиона Сталь

За спиной — рык и хруст веток. Играются, гады. Загоняют, как зайца в поле.

— Далеко собралась, маленькая воровка? — раздался голос.

* * *

Низкий такой, бархатный, с ленцой. Прямо над ухом, считай.

Я не ответила. Много чести — с каждым встречным поперечным разговаривать, когда при исполнении. Вон он, мой вяз кривой, за ним поворот и куча бревен. Если успею нырнуть, если успею за черту перевалить… Фэйри, они ж бюрократы известные: без приглашения на человеческую землю ни ногой. Закон у них такой. Хоть что-то полезное в этом мире есть.

Но я, дура набитая, забыла, с кем дело имею.

Впереди, прямо на тропинке, где я уже мысленно победный танец плясала, земля вдруг вспучилась. Треснула с жутким звуком, и из нее стена ледяных шипов выросла! Острые, как пики, прозрачные. Я едва затормозить успела, поскользнулась, бедром о дерево приложилась — ой, синяк будет во всю ногу!

Путь отрезан…

Я развернулась, спиной к шершавой коре прижалась. Рука сама собой в карман на поясе нырнула.

Там у меня заначка. Мешочек холщовый, бабушкин рецепт. Крупная соль пополам с железными опилками. Бабуля говорила: «От нечисти, Элара, лучше средства нет. Железо им шкуру жжет, как крапива, а соль глаза ест. Не убьешь, так хоть настроение испортишь».

Тень накрыла меня. Зверюга эта возникла из метели тихо. Встал в двух шагах, дышит тяжело, воняет псиной и морозом.

Всадник сверху вниз на меня смотрит. Теперь разглядела я его, красавца писаного.

Ну что сказать… Хорош, подлец, ничего не скажешь. Кожа белая, как фарфор, ни прыщика, ни морщинки — чем он, интересно, умывается? Скулы острые. А глаза — как зимнее небо перед бурей, серые, холодные, и жалости в них ни на грош.

— Ты пахнешь… — произнес он, голову набок склонив, будто диковинку в лавке рассматривает. Голос скучающий, вальяжный — … человечиной. Молоко, земля, дешевое мыло. Отвратительно…

— А ты пахнешь как холодный погреб, в котором мясо протухло! — хотела сказать я, но промолчала.

Он спешился. Одно движение — плавное, текучее — и он на земле. Сапоги дорогие, кожа тонкой выделки, и даже в снег не проваливаются. Пижон. Там, где ступает, сразу ледяная корка намерзает, ветки хрустят, ломаются. Вандал.

— Не подходи! — крикнула я, стараясь, чтоб голос командным был, как у мамы, когда она отца отчитывала.

Он только усмехнулся. Уголок губ приподнял, а глаза — ледышки.

— Или что? Ты ударишь меня веткой? Человеческая девчонка, нарушившая Границу. Ты хоть понимаешь, глупая, что твоя жизнь теперь принадлежит мне? Я могу заморозить твою кровь, могу превратить в статую для моего сада…

Он шаг сделал. Важный такой, хозяин жизни.

— А вот это видал⁈ — гаркнула я.

Выхватила мешочек, шнурок зубами рванула и, размахнувшись от души, как сеятель в поле, швырнула содержимое прямо в наглую морду теневому псу.

* * *

Зверь взвыл так, что у меня уши заложило. Тонко, визгливо, как щенок, которому на хвост наступили. Там, где железо коснулось его призрачной шкуры, дым черный повалил, зашипело, как мясо на сковородке. Искры полетели! Псина шарахнулась в сторону, сбивая с ног своего хозяина.

— Получи, мерзавец, хату! — пронеслось в голове бабушкино выражение.

Это был мой шанс. Единственный.

Я рванула вправо, огибая ледяную стену, через кусты и сугробы. Лес мелькал перед глазами пестрым калейдоскопом. Дыхание с хрипом вырывалось, в боку кололо. Еще немного! Вон он, просвет!