Книга Кофейня для графа-отшельника, страница 7 – Фиона Сталь

Последняя фраза ударила наотмашь. Я смотрела на него, высокого, уверенного в себе хозяина этого мрачного замка, и понимала, что для него я — просто досадная помеха. Сумасшедшая бродяжка, которая несет какой-то бред про машины и телефоны.

— Но мне некуда идти! — в моем голосе зазвенели слезы. — Я никого здесь не знаю! Я не из этого мира!

Он тяжело вздохнул. Тот самый вздох вселенской усталости, который я уже слышала вчера.

— Все мы порой чувствуем себя не из этого мира, — философски заметил он. — Марта проводит вас до ворот, как только дождь немного стихнет. Ваша одежда, я полагаю, уже высохла.

Он развернулся и вышел из столовой, оставив меня одну за огромным столом, перед нетронутой тарелкой остывшей каши.

Я сидела, оцепенев. Все рухнуло. Моя единственная надежда, этот хмурый, но вроде бы не лишенный благородства граф, просто списал меня со счетов. Выставил за дверь, как надоедливую просительницу!

Весь замок, казалось, давил на меня своими каменными стенами. Здесь все было пропитано унынием. Потускневшие портреты, пыльная мебель, холод, сквозящий из каждой щели. И этот дождь… Он все лил и лил, будто весь мир решил утонуть в серой, беспросветной тоске. Этот замок и его хозяин были идеальным отражением друг друга — холодные, мрачные и наглухо закрытые от всего мира. Отшельники.

Я поднялась и подошла к высокому стрельчатому окну. Дождь барабанил по стеклу, за которым колыхалась серая, безрадостная стена леса. Граф был прав. Мне не место здесь. Но где мое место теперь? Куда мне идти в этом чужом, дождливом мире тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года?

Ответа не было. Была только безысходность и холодный, липкий страх. И шум дождя, который, казалось, будет идти вечно.

Я вернулась в свою комнату-склеп, и стены, казалось, сомкнулись вокруг меня. Граф Аларик фон Штейн, моя единственная, пусть и призрачная надежда в этом безумном мире, просто вышвырнул меня. Не физически, нет, он был слишком аристократичен для этого. Он сделал это холодно, вежливо и окончательно, списав меня со счетов как безобидную сумасшедшую.

Я рухнула на кровать, и слезы, которые я сдерживала за завтраком, хлынули наружу. Горькие, отчаянные слезы. Я плакала от страха, от одиночества, от абсурдности всего происходящего. Тысяча восемьсот восемьдесят восьмой год. Дилижансы. Граф. Это не укладывалось в голове. Я зарылась лицом в подушку, пахнущую пылью и лавандой, и позволила себе утонуть в этом отчаянии.

Время шло. Дождь за окном не утихал, его монотонный стук отмерял секунды моей новой, чужой жизни. Когда слезы иссякли, им на смену пришла апатия. Я просто лежала, глядя в потолок, и слушала, как замок дышит вокруг меня — скрип половиц, завывание ветра в каминной трубе, гулкая тишина.

Постепенно день сменился сумерками, а потом и полной темнотой. Никто не пришел. Никто не принес мне ни еды, ни свечу. Меня просто оставили здесь, в этой холодной комнате, ждать утра, когда меня проводят до ворот и отправят в неизвестность.

И тут, сквозь пелену безысходности, пробилось простое, но очень настойчивое чувство. Голод. Он скрутил мой желудок тугим узлом, напомнив, что со вчерашнего дня я не съела ни крошки. Серая каша, от которой я отказалась утром, сейчас казалась мне пищей богов.

Вместе с голодом пришел и холод. Он пробирался под одеяла, заставляя меня дрожать. Я съежилась, пытаясь согреться, но это не помогало. Холод был не только снаружи, он шел изнутри, от страха и пустоты.