Книга Кофейня для графа-отшельника, страница 70 – Фиона Сталь

Его слова были как пощечины. Холодные, жестокие и… в чем-то справедливые. Страх, который он озвучил, был и моим тайным страхом. Я гнала его, зарывала под горой дел и оптимизма, но он был там.

— Но мы не можем просто сдаться! — возразила я, дрогнувшим голосом. — Не сейчас, когда мы так близко! Лучше попробовать и проиграть, чем не пробовать совсем!

— Проиграть? — он остановился и посмотрел на меня так, будто я была неразумным ребенком. — Для вас это игра, Анна? Приключение? А для меня — это жизнь. Жизнь моих людей. Ответственность моего рода. Я не могу позволить себе проиграть. Лучше пусть они и дальше живут в своем сером унынии, чем познают горечь обманутой надежды.

— Я не обманываю их! — крикнула я, чувствуя, как по щекам текут слезы от бессилия. — Я верю! Я верю в то, что мы делаем! Почему вы не верите? Вы же сами помогали! Вы чинили сцену, вы вырезали фонари! Зачем вы это делали, если не верили?

— Я… — он замолчал, сбитый с толку моей атакой. — Я делал это, потому что… потому что вы просили. Потому что я видел, как горят ваши глаза, и… и на мгновение сам позволил себе увлечься этой вашей безумной верой. Но сейчас… сейчас я очнулся. Это все ошибка. Большая, красивая, но ошибка.

— Значит, все, что было между нами… все наши вечерние разговоры, наши поиски… это все была ошибка? — прошептала я, и мое сердце сжалось от боли.

Он отвернулся, не в силах смотреть мне в глаза.

— Вы должны выйти к ним и сказать, что все отменяется, — сказал он глухо. — Скажите, что погода слишком плохая. Что вы передумали. Что угодно. Они разозлятся на вас, но это пройдет. И все вернется на круги своя.

— Нет, — я вытерла слезы. Моя обида сменилась холодным, упрямым гневом. — Я не буду этого делать. Я не предам их. И я не предам себя.

— Анна, я приказываю вам! — он повысил голос. — Я граф фон Штейн, и я запрещаю вам устраивать этот балаган на моей земле!

— А я — та, кто вернул этим людям улыбки! — ответила я ему в тон. — Та, кто заставил вашего лучшего пекаря снова печь хлеб, а вашего художника — рисовать! И я не позволю вам, со всем вашим графским титулом и вашим страхом, все это разрушить!

Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Это была наша первая настоящая ссора. И она была ужасной.

— Вы ничего не понимаете, — сказал он уже тише. — Вы не знаете, каково это — нести этот груз.

— Так позвольте мне разделить его с вами! — взмолилась я. — Почему вы снова отталкиваете меня? Почему снова прячетесь за своими стенами?

— Чтобы защитить вас, — прошептал он. — И их. От себя. От проклятия моей семьи.

Не говоря больше ни слова, он резко развернулся и вышел из библиотеки, оставив меня одну посреди комнаты, рядом с нетронутым остывающим завтраком.

Я рухнула в кресло и дала волю слезам. Он не просто боялся провала. Он боялся причинить боль. Он снова взвалил всю ответственность на свои плечи, снова решил, что должен нести эту ношу в одиночку. Его попытка отговорить меня была не предательством. Это был его неуклюжий, отчаянный способ защитить меня и свой народ.

Но граф ошибался. Я больше не была хрупкой гостьей, нуждающейся в защите. И я не собиралась отступать. Ни за что. Праздник состоится. Даже если мне придется проводить его в одиночку!

Я больше не могла оставаться в этом замке. Мысль о том, чтобы находиться под одной крышей с Алариком, в этой гнетущей тишине после нашей ссоры, была невыносима. После того, как слезы иссякли, я молча убрала нетронутый завтрак и, забрав свой плащ, ушла из замка, как вор.