Книга Мама по контракту для папы строгого режима, страница 74 – Алекс Скай

Он никогда не требовал от меня быть легче, чем я есть.

И никогда не пытался оформить заботу в соглашение.

— Рассказывай, — сказал он, ставя передо мной чашку. — Только без версии для прессы. Я человек простой, прессу не перевариваю.

— Кратко?

— Кратко ты не умеешь. Но попробуй.

— Я работаю у Романа Ветрова. То есть уже не совсем работаю. То есть работаю, но подписала соглашение. Не такое. Почти не такое. Дети привязались. Я тоже. Бывшая жена оспаривает его роль в жизни детей. Юристы предложили показать стабильность. Потом появилась фотография. Потом её слили. Потом нас назвали купленной семьёй. И теперь я сижу здесь с тобой, потому что если ещё раз услышу слово “статус”, укушу кого-нибудь.

Даня молчал.

Потом сказал:

— Кратко у тебя действительно плохо.

— Я старалась.

— Зато ясно одно.

— Что?

— Ты влипла.

Я посмотрела на него.

— Спасибо за поддержку.

— Сокол, я не говорю “плохо”. Я говорю “влипла”. Разные вещи.

Он отломил кусочек булочки и задумчиво посмотрел на улицу.

— Мужчина хороший?

Я чуть не поперхнулась.

— Это не вопрос, который можно задавать так буднично.

— Можно. Я же не из его юристов.

— Он сложный.

— Это обычно значит “да, но я не хочу признавать”.

— Он невозможный.

— Ещё хуже. Значит, нравится.

— Даня.

— Что? Я старый знакомый, у меня лицензия на неудобную правду.

Я откинулась на спинку стула.

— Он хороший отец. Ошибающийся. Строгий. Контролирующий. Но хороший. Он учится. Медленно, неровно, иногда так, что хочется вручить ему учебник “Люди не проекты”. Но учится.

— А мужчина?

Я посмотрела в чашку.

— Опасный.

— Для кого?

— Для моей самостоятельности.

Даня рассмеялся.

— О, это серьёзно.

— Вот именно.

— А дети?

Я не улыбнулась.

— Дети — это вообще отдельная беда.

— Полюбила?

Я молчала.

Он кивнул.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно.

— Очень даже. Ты так молчала, когда в прошлом году притащила домой дворового кота и говорила, что он “просто переждёт дождь”.

— Он переждал.

— Три месяца.

— Потом его забрала соседка.

— Потому что ты плакала, когда он уходил.

— Даня!

— Что? Я устанавливаю характерологическую закономерность.

И вот с ним было легко.

Слишком легко.

Не потому что между нами было то, что происходит между мужчиной и женщиной на краю чего-то большего. Нет. По крайней мере, с моей стороны — точно нет. Даня был тёплой скамейкой в парке моей прошлой жизни. Человеком, рядом с которым не нужно было объяснять, почему ты шутишь, когда страшно, и почему можешь обидеться на слово “временная” сильнее, чем на прямое обвинение.

— Ты можешь пожить у моей сестры пару дней, если надо, — сказал он вдруг. — У неё комната свободная. Без прессы, без камер, без строгих мужчин и детских динозавров.

Я подняла глаза.

— Я не сбегаю.

— Я не сказал “сбегай”. Я сказал: есть место, где тебя не будут превращать в символ.

— Даня…

— Сокол, я серьёзно. Иногда полезно выйти из чужой драмы и вспомнить, что ты не обязана спасать всех сразу.

— Я не спасаю всех.

Он посмотрел на меня.

— Ага.

— Не начинай.

— Уже начал.

Я вздохнула.

— Там дети.

— Я понял.

— Нет. Не понял. Там Ася, которая спрашивает, можно ли выбрать другую маму. И Марк, который делает вид, что ему всё равно, но слышит каждую паузу. Я не могу просто сказать: “Ребята, у вашей Веры эмоциональная перегрузка, она ушла в свободную жизнь без контрактов”.