Книга Добрые духи, страница 124 – Б. К. Борисон

— Не нужно искать, — говорит Гарриет. — Я знаю, зачем мы здесь.

Дверь распахивается внутрь, в проёме появляется её мать. Она старше, чем в воспоминании с поездом. Старше, но всё такая же холодная. Она приветствует дочь двумя воздушными поцелуями в щёки, но настоящую радость приберегает для мужчины позади неё. Широкая улыбка озаряет её лицо, когда она приветствует его.

Рядом со мной Гарриет вздыхает.

— Это та ночь, когда я разбила маме сердце.

Гарриет медленно становится всё более зажатой, пока мы следуем за её воспоминанием по дому. К тому моменту, когда её прошлое «я» садится ужинать за стол, ломящимся от блестящей серебряной посуды, она выглядит так, будто ещё одно прикосновение, и она рассыплется по полу.

Что бы ни произошло в этом воспоминании для Гарриет, ничего хорошего там нет. Я тянусь к ней и с облегчением отмечаю, что она не вырывается из моей хватки.

— Я здесь, — говорю я. — Я рядом с тобой.

Она переплетает наши пальцы, сжимая крепко.

— Я знаю, — говорит она. Потом выдыхает дрожащий воздух. — Я знаю, — повторяет тише, и мне кажется, что, возможно, именно в этом и проблема.

В том, что я здесь. В том, что я собираюсь пережить это воспоминание вместе с ней.

Моя магия делает ещё один беспокойный виток внутри груди. Меня тревожит эта молчаливая, холодная версия Гарриет, и моя магия реагирует соответственно. Она оседает покалыванием в ладонях. Зудящее беспокойство у основания позвоночника.

В парадной столовой пять человек, чинно уставившись в свои тарелки, почти не обменялись ничем, кроме вежливых фраз с тех пор, как сели. Картонные фигуры людей, разыгрывающих любовь и семью. Её мать и отец сидят по краям стола. Гарриет и её сестра по две другие стороны. А… идиот с телефоном, будто хирургически вшитым в руку, сидит слева от Гарриет.

Мой лоб морщится.

— Ну, тут, безусловно, оживлённо.

Гарриет переступает с ноги на ногу, но ничего не говорит. Я занимаю себя изучением комнаты. Несмотря на её уверения, что это не разведывательная миссия, я всё равно отношусь к ней именно так.

Тонкий фарфор. Искусно расставленные цветы. Безнадёжно удручающее и, вероятно, чудовищно дорогие предметы искусства. Это место похоже на мавзолей, притворяющийся столовой.

— Кажется, я солгала тебе, — шепчет Гарриет, пока я изучаю резьбу на огромной люстре, низко висящей над серединой стола.

Я не могу понять, изображён ли там лис в беде или особенно уродливый мужчина.

Причуды богатых. Никогда их не пойму.

— В чём именно? — спрашиваю я рассеянно.

— Кажется, я могу быть плохим человеком, — шепчет она.

Я хмуро смотрю на макушку её головы. Она сжалась, держит мою руку обеими своими перед собой.

— Ах да. Крошечная женщина, предпочитающая яркие свитеры и считающая сладости одной из основных групп продуктов. Истинный злодей, без сомнения.

— Я серьёзно, Нолан.

— Как и я.

Она замолкает. Перед нами разговор течёт вокруг Гарриет, пока она ковыряет картошку. Будто она ещё одна ваза на столе. Никто не спрашивает, как у неё дела. Никто не спрашивает её мнения.

Как же должно было быть тоскливо — быть такой одинокой в комнате, полной членов семьи.

— А если твоё мнение обо мне неверно? — спрашивает Гарриет, пока её мать тараторит о чём-то, связанном с монограммами. — А если моё мнение обо мне неверно?