Книга Узник проклятого замка, страница 37 – Екатерина Мордвинцева

— А вы? — спросила Элис, сжимая деревянный подсвечник.

— У меня есть своя тьма, — ответил он загадочно и, развернувшись, сделал шаг в непроглядный мрак коридора. — И я с ней давно знаком.

И он исчез. Не растворился, нет. Он просто ушёл в темноту, и тьма поглотила его, как воду. Элис стояла одна со свечой, слушая, как его шаги затихают где-то вдалеке, пока их не заглушил вой ветра.

Элис добралась до своей комнаты, заперла дверь (глупая предосторожность, но она сделала это) и поставила свечу на комод. Затем она зажгла ещё несколько из своего запаса. Комната наполнилась тёплым, неровным светом и пляшущими тенями.

Она не могла уснуть. Его слова звенели у неё в голове. «Гость, которого забыли выпроводить». Это объясняло так много. Его отстранённость. Его язвительность по отношению к самому себе. Его неспособность уйти. Он не был хозяином. Он был самым старым, самым почётным пленником в своей собственной тюрьме.

А свеча… Зажжённая без огня. Это была магия. Но не та, о которой пишут в сказках — с заклинаниями и волшебными палочками. Это была магия как свойство его состояния. Как отсутствие тени. Как что-то, что просто есть, часть проклятия, часть условий его пребывания здесь.

Она думала о его лице в свете пламени. В нём не было ни капли желания её напугать или произвести впечатление. Была лишь глубокая, неизбывная усталость от того, что ему снова пришлось показать это. От того, что его тайна, пусть и маленькая, была раскрыта.

И ещё она думала о его вопросе. «Кем вы себя считаете, Э.Х.?» Теперь у неё был ответ. Не полный, но начало. Она считала себя тем, кто увидел больше, чем следовало. Тем, кого не спугнула тьма и странность. Тем, кто стоял сейчас в своей комнате, не в ужасе, а в глубоком, сострадательном изумлении.

Она подошла к своему маленькому столику, взяла карандаш и на чистом обороте своего старого письма (тот самый вызов на собеседование) написала:

«Я считаю себя гостьей, которую пригласили. И которая, возможно, задержится немного дольше, чем планировалось. Чтобы составить компанию другому гостю. Если, конечно, он не против. — Э.Х.»

Она не была уверена, передаст ли она это. Может, оставит в книге. Может, отдаст Людвигу. А может, просто сохранит для себя. Но ей нужно было это записать. Чтобы зафиксировать момент, когда страх окончательно превратился в решимость.

Буря стихла к рассвету. Когда первые бледные лучи пробились сквозь разорванные облака, Элис выглянула в окно. Сад был опустошён: сломанные ветви, лужи, похожие на маленькие озёра, и повсюду — опавшие листья, прибитые к земле. Но воздух был свеж, пахнул озоном и мокрой землёй.

В доме свет не включился. Людвиг, появившийся с утренним чаем (и, о чудо, с куском вчерашней похлёбки, разогретой), сообщил, что проводка, вероятно, сгорела окончательно.

— Мастер распорядился использовать свечи и камины. И просил передать, — Людвиг сделал паузу, и его сухое лицо скривилось в подобие улыбки, — что «свечи экономнее. И не пахнут керосином».

Это было всё. Ни слова о ночном инциденте. Ни намёка на разговор в темноте. Граф снова отступил за свою стену.

Элис, убирая Южную галерею, нашла на подоконнике, там, где она когда-то впустила сквозняк, одинокую, не тронутую бурей розу. Дикую, с мелкими тёмно-бордовыми лепестками. Она стояла в тонкой стеклянной вазочке с водой. Ваза была из тех, что обычно пылились в серванте.