Книга Узник проклятого замка, страница 81 – Екатерина Мордвинцева

Он посмотрел на Элис. Она стояла перед ним, её лицо было испачкано пылью, в руке она сжимала край своего платья, но в её глазах не было страха за себя. Только страх за него. И вера. Безумная, упрямая вера в него.

В этот миг чёрный свет артефакта вспыхнул с новой силой, и Адриан почувствовал, как что-то внутри него рвётся с мучительной болью. Он больше не мог держать оборону. Он больше не мог прятаться.

И тогда он закричал. Не от боли. Не от ярости. Он выкрикнул то, что таилось в самой глубине его души, под всеми слоями защиты, то, в чём он боялся признаться даже самому себе. Он крикнул это, глядя прямо в её глаза, в эти «невыносимо земные», полные жизни и сострадания глаза:

— Я БОЮСЬ!

Его голос, сорванный, хриплый, оглушительно громкий, потряс воздух. Даже Людвиг вздрогнул.

— Я БОЮСЬ! — повторил Адриан, и слёзы, которых не было триста лет, наконец вырвались наружу, оставляя влажные дорожки на его пыльном лице. — Я боюсь мира без тебя больше, чем вечности в этих стенах! Я боюсь свободы, потому что не знаю, кто я без этих цепей! Я боюсь, что если ты увидишь всю мою трусость, всю мою гнилую, испорченную веками суть, ты отвернёшься! Я БОЮСЬ быть спасённым, потому что тогда мне придётся жить! И я не знаю, как! Я НЕ ЗНАЮ, КАК!

Это был не просто крик. Это был разрыв. Разрыв плотины, сдерживавшей океан страха, стыда, одиночества и… надежды. Это была его душа, вывернутая наизнанку, голая, дрожащая, уродливая и прекрасная в своей ужасающей искренности. Он не говорил о любви. Он кричал о своём страхе её потерять. О своём страхе перед жизнью, которую она олицетворяла.

И это, эта незащищённая, сырая правда, ударила в артефакт с силой, которую не могла дать никакая магия.

Чёрный диск задрожал. Его пульсации стали хаотичными. Затем на его поверхности появилась трещина — не физическая, а светящаяся, золотисто-белая. Трещина росла, разветвлялась, и из неё хлынул не свет, а… тишина. Абсолютная, чистая тишина, которая поглотила чёрное свечение. Свет и тьма схлестнулись в беззвучном взрыве прямо над диском, и затем артефакт с тихим щелчком рассыпался в горстку безвредного пепла.

Наступила тишина. Настоящая. Без стона дома, без гула магии. Только тяжёлое дыхание Адриана и тихий треск оседающих камней.

Он стоял, всё ещё прислонившись к стене, слёзы текли по его лицу, но он даже не пытался их смахнуть. Он смотрел на Элис, и в его взгляде не было ни гордости, ни стыда. Было только изнеможение и вопрос. Вопрос, на который у него не было ответа.

Элис подошла к нему. Медленно. Она подняла руку и осторожно, как к раненому зверю, прикоснулась ладонью к его мокрой щеке.

— Вот видишь, — прошептала она, и её голос дрожал. — Ты знаешь, как. Ты только что показал мне. Это и есть жизнь. Это и есть быть человеком. Бояться. И говорить об этом.

Он закрыл глаза, прижавшись щекой к её ладони. Его тело всё ещё дрожало от отдачи.

— Я… я сказал…

— Да, — перебила она. — Ты сказал. И артефакт разрушился. Потому что он не мог выдержать… такой искренности.

Людвиг, отложив вазу, осторожно подошёл к потерявшему сознание барону и его связанным портьерами людям, с видом человека, которому предстоит уборка после особенно буйного праздника.

— Полагаю, — сказал он сухо, — мы вызовим местного констебля? Или… у нас есть другие методы избавления от мусора?