Книга Узник проклятого замка, страница 9 – Екатерина Мордвинцева

В перерыве он принёс ей обед — миску какого-то серого варева с плавающими в нём неопознаваемыми кусочками. На вкус оно было как жидкая соль с примесью тоски. Но это была горячая еда. Элис съела всё, до последней ложки, мысленно уже планируя, какие именно булочки она испечёт в своё первое воскресенье. С изюмом? С яблоком? Просто с большим количеством корицы и сахарной глазурью…

Вечером, после ужина, который был чуть лучше обеда (в вареве появились подозрительные волокна, напоминавшие мясо), её отвели обратно в её комнату. Людвиг принёс кувшин с тёплой — не горячей, но и не ледяной — водой. Это было чудо.

— Мастер велел передать, — произнёс дворецкий, ставя кувшин на комод, — что «инспекция лунного пятна сегодня не требуется». Считайте, что вам повезло. Спокойной ночи.

Ночь в Вальдграфе наступала не так, как везде. Тьма здесь не опускалась, а поднималась из углов, из-под кроватей, из глубины зеркал. Она была густой, тяжёлой, живой. Элис, лёжа в кровати и кутаясь в одеяла, прислушивалась. Дом был не тихим. Он был наполнен звуками: скрипом старых балок, шорохом за стенами, отдалённым, едва слышным шёпотом, который мог быть ветром в дымоходах, а мог быть и чем-то другим.

И вот, когда часы где-то в глубине дома пробили полночь (их бой был глухим и печальным, будто они отзванивали время для мёртвых), она услышала это.

Музыку.

Она шла откуда-то издалека, снизу или сверху — акустика в каменных стенах была обманчивой. Сначала это были отдельные, робкие ноты, словно кто-то осторожно пробовал клавиши. Потом они сложились в мелодию. Нежную, печальную, невероятно сложную. Это была фортепианная пьеса, исполненная с такой виртуозностью и такой глубокой, пронзительной грустью, что у Элис перехватило дыхание. Музыка лилась по коридорам, просачивалась сквозь щели в двери, обволакивала холодную комнату. В ней была вся тоска этого дома, всё его одиночество, вся его запертая в камне красота.

Элис встала с кровати, накинула на плечи плед и прильнула ухом к холодной деревянной двери. Музыка стала чуть громче. Она была живой, дышащей. Играл ли это граф? Это должно быть он. Людвиг вряд ли был способен на такое. Но человек, который диктовал правила о запрете мажорных мелодий по вторникам… как он мог создавать такую красоту?

Она простояла так, не двигаясь, пока последние ноты не растворились в тишине, оставив после себя звенящую, болезненную пустоту. Внезапно музыка оборвалась на середине фразы, с резким, диссонирующим аккордом, будто крышка рояля с грохотом захлопнулась.

Затем — тишина. Ещё более гнетущая, чем прежде.

Элис медленно вернулась в кровать. Её сердце билось часто-часто. Она думала о графе. О его бледных руках на клавишах. О его одиноком голосе, который диктовал абсурдные правила в зелёной гостиной. Кто он был на самом деле? Обидчивый призрак? Сумасшедший отшельник? Или просто очень, очень одинокий человек, окруживший себя ритуалами и запретами, чтобы как-то заполнить пустоту трёхсот лет?

Засыпая, она уже почти не боялась скрипов и шёпотов. В её ушах всё ещё звучала та мелодия. И вместе с ней пришла новая мысль — упрямая, как она сама. Если этот человек может создавать такую музыку, в нём должно быть что-то большее, чем язвительность и набор безумных правил. И она, Элис Хоторн, горничная с правом на воскресные булочки, возможно, как-нибудь сможет до этого «чего-то» докопаться.