Книга Мастерская попаданки, страница 49 – Ри Даль

Внутри дома тоже всё изменилось. Печь, которую мы с Эоганом так старательно чистили, теперь пылала ровно, её камни блестели от жара, а дымоход больше не пропускал дым обратно. Полки вдоль стен заполнились моими изделиями — чашками, кувшинами, мисками, каждая с вырезанными узорами. Эти узоры, как и мои заклинания, приходили ко мне словно из глубины памяти, чужой и моей одновременно. Я до сих пор не понимала, как это работает, но каждый раз, когда мои пальцы касались глины, я чувствовала тепло медальона на груди и шёпот, который вёл меня, словно невидимая нить.

Люсин сидела на скамье у окна, плетя корзинку из тонких ивовых прутьев, чему её научила Нора. Её пальцы двигались ловко, хотя иногда она морщилась, сосредотачиваясь. Она давно поправилась — рана затянулась, не оставив даже следа. Я наблюдала за ней, и моё сердце сжималось от нежности.

Она больше ни разу не заговаривала о своём родном клане Волков, не грезила о возвращении, но я замечала в её глазах тоску, когда кто-то упоминал её народ. Слухи, доходившие до клана Древа, были мрачными: говорили, что Волки уничтожены, а Бертрам О’Драйк и его Драконы теперь правят всем побережьем Ирландского моря. Эти вести приходили с торговцами, с редкими путниками, и каждый раз я отмечала, как Люсин замирает, вслушиваясь, а потом молча уходит к себе, пряча лицо.

— Эйлин, посмотри! — позвала она, поднимая корзинку. — Уже похоже?

Я улыбнулась, подходя ближе. Корзинка была немного кривоватой, но для первого раза — вполне достойной.

— Отлично, милая, — сказала я, потрепав её по волосам. — Ещё пара таких, и мы сможем продавать их вместе с моими чашками.

Она засмеялась, её глаза загорелись, и на миг тоска в них исчезла. Я старалась держать её занятой, учить всему, что знала сама, — от плетения до вырезания узоров. Люсин оказалась способной ученицей, хотя её больше тянуло к резьбе по дереву, чем к глине. Иногда я замечала, как она вырезает на куске коры силуэты волков, её движения были такими же точными, как мои, когда я работала с резцом.

Я вернулась к гончарному кругу, который теперь стоял в центре комнаты, рядом с печью. Он всё ещё скрипел, но я научилась чувствовать его ритм, подстраиваться под его капризы. Сегодня я работала над небольшим кувшином, который заказала Нора для хранения мёда. Глина под моими пальцами была мягкой, податливой, и я чувствовала, как знакомое тепло разливается по рукам, поднимается к груди, где висел медальон. Когда я начинала лепить, мир вокруг будто затихал — оставались только я, глина и шёпот, который становился всё яснее с каждым днём.

— Tonn na mara, tabhair dom do rún… — шептала я, не осознавая, что говорю вслух. (Тонн на ма́ра, та́в-айр дом до рун) Волна моря, открой мне свою тайну…

Мои пальцы двигались сами, формируя горлышко кувшина, а потом я взяла резец и начала вырезать узоры. Спирали, перетекающие в волны, кельтский узел, связывающий всё воедино.

С каждым движением резца шёпот в голове становился громче. Это была магия банфилии, я знала это, но всё ещё боялась её. Однако, каждый раз, когда я заканчивала изделие, оно словно светилось изнутри — не ярко, а мягко, как лунный свет, отражённый в воде.

— Эйлин, — раздался голос от двери, и я вздрогнула, чуть не уронив резец.

В дверях стояла Мена, одна из женщин клана, чей сын недавно сломал руку. Я помогла ему, наложив повязку и прошептав заклинание, которое пришло ко мне, как и все остальные, — само, без раздумий. Мальчик поправился за несколько дней, и с тех пор Мена не переставала благодарить меня, принося то корзину яиц, то кусок сыра.