Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 52 – Мира Аллен

— Разрешишь помочь? — спросил он.

Она даже в этой давящей темноте успела бросить на него злой взгляд.

— Если сейчас начнёшь благородничать, я сама тебя укушу. Помогай.

— Я уже помогаю.

— Тогда помогай полезнее.

На этот раз уголок его губ не дрогнул. Он был слишком сосредоточен. Из-под его ладони по нити пошла лесная сила — глубокая, тёмно-зелёная, пахнущая корой, мхом и сырой землёй. Она встала против чужого зова, как корень против топора.

Марью потянуло меньше, но не отпустило.

Холод всё ещё шёл по руке. Зов не просто тянул тело — он пытался убедить. Выйти. Открыть. Сделать шаг. Ведь она уже связана. Ведь она уже названа. Ведь невеста должна.

Марья вдруг разозлилась так сильно, что страх отступил.

— Никому я ничего не должна, — сказала она сквозь зубы.

И в этот миг поняла.

Обережный венок был её. Узлы были её. Травы были её. Чужие руки могли украсть вещь, подложить её в круг, обмануть древний закон. Но сама основа связи всё равно цеплялась за то, что сделала Марья. За её узлы, её дыхание, её травы, её след.

Значит, спорить с нитью можно было не только силой Велеслава. Можно было спорить своим.

— Держи, — сказала она.

— Что?

— Нить. И не отпускай, даже если я начну выражаться.

— Ты уже начала.

— Значит, не отвлекайся.

Она резко потянулась к корзине. Нить тут же дёрнула её к двери, но Велеслав удержал. Марья почти упала на колено, схватила корзину и вывернула из неё верхний слой трав на пол.

Полынь. Рябина. Зверобой. Красная нить в маленьком мотке. Соль в берестяной коробочке.

Пальцы дрожали от холода и злости, но Марья действовала быстро. Она вытащила полынь, сжала её в кулаке, раздавив сухие листья. Горький запах сразу ударил в нос. Потом взяла щепоть соли и рассыпала вокруг своего запястья, прямо по коже, по зелёно-чёрной нити, по месту, где чужой зов пытался стать её волей.

Нить зашипела. Не голосом, а светом.

— Не нравится? — прошептала Марья. — Потерпишь.

Она зубами откусила конец красной нити, обмотала её вокруг запястья поверх тёмной брачной петли. Раз. Второй. Третий. Узел затянула большим пальцем, быстро, крепко, как вязала обереги с детства. Не красиво. Не по-праздничному. Зато по-настоящему.

Велеслав смотрел на её руки.

— Что ты делаешь?

— Возвращаю своё.

Голос снаружи стал ниже:

— Невеста должна выйти.

— Невеста никому ничего не должна, — ответила Марья. — Особенно мокрым незнакомцам за дверью.

Она взяла ещё щепотку соли, приложила полынь к нити и накрыла всё красной вязью.

Слова пришли сами. Не древние, не лесные, не Ягины. Простые. Домашние. Такие, какими защищают порог, ребёнка от дурного сна, корову от сглаза, собственную душу от чужих рук.

— Чужое — вон. Моё — при мне.

Нить вспыхнула. Сначала зелёным — резко, ярко, почти больно. Потом поверх зелени прошёл красный свет, тонкий и горячий, как уголь под золой. Он не сжёг брачную связь, не разорвал её, но обвился вокруг тёмной прожилки и сдавил.

Чужой зов взвыл. Не снаружи. Внутри стен.

Избушка ответила таким глухим скрипом, будто всем своим старым телом навалилась на дверь.

Велеслав снова сжал нить, но теперь его сила легла не против Марьиной, а рядом. Зелёный лесной свет и красная человеческая вязь сошлись в одной точке, где темнота пыталась удержаться.

Темнота дрогнула.

Марья почувствовала, как холод отпускает руку. Не исчезает полностью, но перестаёт командовать. Нить больше не тянула её к двери. Она пульсировала двойным светом — зелёным и красным, живым и упрямым.