Книга Фрейлина поневоле, страница 108 – Алексей Фирсов

Я улыбалась ей, поправляла тяжелый кружевной шлейф и шептала ободряющие слова. Я стала ее незаменимым щитом. Сам цесаревич Павел, хоть и продолжал важно задирать свой курносый нос в прусском мундире, теперь смотрел на меня уже не с такой яростной враждебностью. Он видел, как его обожаемая молодая жена расцветает в моем присутствии, и был вынужден сдерживать свой гнев. Мой расчет оправдался на все сто процентов.

Но если дни мои были отданы изнурительной придворной службе и немецкой принцессе, то ночи… ночи безраздельно принадлежали Джеймсу.

Едва во дворце затихала музыка, и тяжелые кареты гостей разъезжались, я сбрасывала парчовое платье и тайно ускользала на Английскую набережную. В объятиях лорда Мальмсбери я искала не просто утешения — я искала наркоз. Весть о парижском бастарде Александра Куракина выжгла во мне всё живое, оставив лишь пепел. И в постели англичанина я топила эту невыносимую, удушающую боль. Наша страсть стала еще более неистовой, граничащей с безумием. Джеймс задыхался от моего напора, он боготворил меня, отдавая свое тепло, свою нежность и, сам того не замечая, раскрывая последние карты британской дипломатии. Я забирала всё, затыкая рот собственной совести. Капкан Светлейшего князя захлопнулся на шее английского льва намертво.

Потёмкин был доволен мной как никогда. Мои зашифрованные донесения о действиях Англии в колониях и планах кабинета министров в Лондоне ложились на его стол с точностью швейцарских часов. Григорий Александрович понимал, какую цену я плачу за эту информацию, и умел платить по счетам.

Наша встреча произошла в его секретном кабинете на исходе свадебной недели. Потёмкин, уставший, но торжествующий, сидел в кресле, попыхивая трубкой. Увидев меня, он не стал тратить время на пустые комплименты.

— Твои карточные полтины сотворили чудо, Одоевская, — басом пророкотал он, протягивая мне массивную кожаную папку, скрепленную тяжелыми печатями. — Мои люди в Бахчисарае закончили дело. Татарские мурзы оказались сговорчивыми, когда увидели русское золото. Забирай. Отныне ты — полновластная хозяйка.

Я дрожащими от усталости пальцами развязала тесемки и открыла папку. Внутри лежали официальные документы, написанные витиеватой вязью на двух языках — ханские ярлыки и купчие крепости, подтвержденные подписью самого Потёмкина.

Я вглядывалась в названия географических точек, и мое сердце забилось в бешеном ритме.

Это были колоссальные, бескрайние территории на Южном берегу Крыма. Огромная, пустая береговая линия, раскинувшаяся от самой Ялты до Гурзуфа. Земля, зажатая в узких тисках между величественными, седыми Крымскими горами и лазурной, сверкающей гладью Черного моря.

Для людей восемнадцатого века эти угодья казались диким, бесполезным краем. Потёмкин смотрел на них как на стратегический плацдарм, татарские мурзы — как на бесплодные скалы, где могут пастись только козы, и откуда нужно скорее бежать, пока не пришла регулярная русская армия. Они думали, что обвели глупую русскую фрейлину вокруг пальца, выменяв пустыню на золото.

Но я-то была Алисой из двадцать первого века!

Я смотрела на эти пожелтевшие пергаменты и видела не дикие скалы и колючки. Я видела будущую русскую Ривьеру. Царские ливадийские дворцы, роскошные виллы, виноградники Массандры, знаменитый Артек у подножия Медведь-горы — Аю-Дага. Я держала в руках документы на самую дорогую, самую элитную землю будущих столетий. Стоимость этих «пустых территорий» в моем времени исчислялась бы миллиардами долларов.