Книга Фрейлина поневоле, страница 81 – Алексей Фирсов

Я осталась одна посреди гостиной. В камине весело трещали березовые поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Я подошла к огню. Жар коснулся моего лица. Моя рука с зажатой в ней пачкой писем дрогнула. Уничтожить? Бросить в пламя и забыть изумрудный взгляд, как мимолетную весеннюю слабость? Сосредоточиться только на английском после и спасении Александра?

Мои пальцы медленно, словно живя собственной жизнью, потянули за темно-зеленую шелковую ленту. Узелок поддался.

«Я только посмотрю, что он пишет, — сказала я себе, вскрывая первый конверт. — Только посмотрю».

Но я знала: я лгу самой себе. Наваждение возвращалось.

Глава 33. Исповедь повесы и весеннее солнце

Я развернула первый лист. Бумага слегка дрожала в моих руках.

Я ожидала увидеть легкий, игривый тон, свойственный графу Строганову. Дежурные комплименты, светские сплетни из Стокгольма, быть может, пару дерзких намеков на наши ночи в Кузьминках. Но с первых же строк на меня обрушилась такая лавина отчаянной, обнаженной страсти, что мне стало трудно дышать.

Его обычно безупречный, летящий почерк здесь срывался, буквы прыгали, а на некоторых страницах чернила слегка расплылись.

«Моя невозможная, моя жестокая Анна...

Я проклинаю тот день, когда переступил порог усадьбы моей кузины. Я приехал туда свободным человеком, а уехал рабом. Стокгольм невыносим. Местные красавицы кажутся мне бледными, пресными тенями после того пожара, в который вы меня бросили. Я закрываю глаза и вижу вашу кожу, чувствую ваш запах. Я пытался забыться в вине, в картах, в пустых светских интрижках — всё тщетно.

Вы отравили меня собой, Анна. Я, высмеивавший любовь во всех салонах Парижа, теперь скулю, как побитый пес, вспоминая один-единственный взгляд ваших фиалковых глаз...»

Письмо за письмом, конверт за конвертом. Это была исповедь сломленного, обезумевшего от тоски мужчины. Циничный повеса, дуэлянт и игрок, Николай Строганов, оказался влюблен. Влюблен страстно, больно и совершенно безнадежно.

Горячая слеза сорвалась с моих ресниц и капнула на плотную бумагу. Я поспешно смахнула ее тыльной стороной ладони, но за ней последовала вторая. Я плакала, сидя перед камином, оплакивая и его разбитое сердце, и свою собственную, разорванную на части душу. В этом жестоком восемнадцатом веке, где всё продавалось и покупалось, любовь оказалась самой страшной и разрушительной силой.

Резкий, требовательный стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

Я торопливо смахнула слезы, пытаясь придать лицу привычное, холодное выражение.

— Войдите! — крикнула я.

Дверь приоткрылась, и на пороге возник дежурный лакей в расшитой золотом ливрее, держащий на серебряном подносе небольшой конверт.

— Ваше Сиятельство, послание от английского посланника, лорда Мальмсбери, — почтительно доложил он, с поклоном протягивая мне поднос. — Велено передать лично в руки и ожидать ответа.

Я взяла конверт. Строгая, безупречно белая бумага, запечатанная тяжелым красным сургучом с гербом британской короны. Внутри оказалось короткое, написанное убористым английским почерком послание на французском языке.

«Очаровательная княжна.

Смею надеяться, что вы простите мою дерзость. Весна наконец-то смилостивилась над вашим суровым городом. Солнце сегодня удивительно теплое, а лед на Неве сошел. Подарите мне счастье насладиться этим днем в вашем обществе. Согласитесь ли вы разделить со мной прогулку по набережной?Искренне ваш, Джеймс Гаррис».