Книга Фрейлина поневоле, страница 87 – Алексей Фирсов

Глава 37. Чай с жасмином и горечь победы

Вечерний бал в Тронном зале превратился в мой личный, блестяще срежиссированный спектакль. Я следовала приказу Императрицы и плану Потёмкина с пугающей, расчетливой точностью, отсекая любые попытки других кавалеров приблизиться ко мне.

В этот вечер я танцевала только с Джеймсом.

Лорд Мальмсбери, привыкший к сдержанности лондонских леди и настороженности прусских фрейлин, был совершенно безоружен перед прямым, обезоруживающим напором. Я смеялась его шуткам, смотрела на него из-за раскрытого веера взглядом, полным обещаний, и в танце подходила так близко, что наши дыхания смешивались. Когда зазвучал медленный полонез, я, словно случайно, поправляя выбившуюся прядь, невесомо коснулась кончиками пальцев его гладко выбритой щеки.

Джеймс вздрогнул. Его серые, вечно печальные глаза потемнели. Он был очарован, сбит с толку и окончательно покорен. Мой флирт был подобен искусно сплетенной шелковой паутине, из которой этот блестящий дипломат уже не хотел выбираться. Весь двор перешептывался, наблюдая за нами, но мне было плевать. Я играла по-крупному.

Когда бал начал клониться к закату, я тихо, почти касаясь губами его уха, произнесла: — В этих залах слишком душно, Джеймс. И слишком много чужих ушей. Проводите меня в мои покои.

Он не задал ни единого вопроса. Лишь молча и крепко сжал мою руку, уводя из сверкающей, громыхающей толпы.

В моих апартаментах царил мягкий полумрак и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Я отослала Прасковью еще до начала бала, поэтому мы были совершенно одни. Я не стала предлагать ему шампанское — это было бы слишком пошло, слишком по-дворцовому. Вместо этого я сама разлила по фарфоровым чашкам горячий чай с жасмином и пододвинула к нему серебряное блюдо со свежей, еще теплой французской выпечкой.

Этот контраст — после ослепительного, фальшивого бала оказаться в уютной, почти домашней тишине, пить чай и есть булочки — окончательно сломал броню лорда Мальмсбери. Он расслабился, его плечи опустились, и он смотрел на меня с таким глубоким, искренним обожанием, что у меня на секунду болезненно сжалось сердце.

— Вы — самое удивительное видение, которое я когда-либо встречал, Анна, — прошептал он, отставляя чашку.

Я подошла к нему вплотную, взяла его за руку и молча повела за собой в спальню.

Джеймс оказался именно таким любовником, каким и должен был быть истинный английский джентльмен. Он был невероятно нежен, почтителен и нетороплив. Он целовал мои руки, плечи, шею с такой бережной осторожностью, словно боялся разбить хрупкую фарфоровую статуэтку. Его ласки были медленными, пропитанными той самой лондонской меланхолией и романтическим трепетом.

Но мне не нужна была меланхолия. Нежность Джеймса оставляла слишком много места для мыслей, а думать мне было нельзя. Если бы я позволила себе расслабиться в его руках, я бы вспомнила пронзительный взгляд Александра Куракина или сумасшедший, сжигающий огонь Николая Строганова. Мне нужно было заглушить свою совесть.

И тогда я взяла дело любви в свои руки.

Я резко перевернула его на спину, заставив Джеймса издать сдавленный вздох удивления. Я не стала изображать покорную, трепещущую деву. В моих движениях проснулась дерзость и та самая дикая, первобытная страсть, которую не мог скрыть никакой придворный корсет. Я целовала его жадно, требовательно, кусая его губы, направляя его руки, диктуя свой собственный, безумный ритм.