Книга Измена. Три яблочка для кицунэ, страница 4 – Милла Мир

— Я не подведу!

«Знаем. Поэтому мы выбрали тебя».

Тьма отступила медленно, нехотя, словно проверяя готова ли молодая женщина ее отпустить.

Первым пришел запах. Сырость, плесень, старая древесина и что-то кислое похоже на прокисший суп. Определенно не больничная палата.

Тело Анжелики болело: ныли рёбра, саднило запястье, гудела голова. Но это была не та боль, которая бывает после удара машиной. Другая. Старая, застарелая боль, которую копили дни, недели, месяцы. Она лежала на соломенном тюфяке накрытая рваным одеялом. На руках синяки. На пальцах ссадины. Платье грубое, незнакомое, с длинными рукавами. Не её тело. Не ее одежда. Не её мир.

Лика села, с трудом подавила стон. Голова кружилась, перед глазами поплыли темные пятна, но она держалась вцепившись в край тюфяка.

— Азуми… — прошептала попаданка пробуя новое имя на вкус.

Так звали девушку чьё тело она теперь занимала. Забитая, затюканная, молчаливая дурнушка, которую держали в чулане, как ненужную вещь. Которую били, морили голодом, унижали. Которая умерла здесь, в темноте и одиночестве.

— Я займу твоё место. Я позабочусь о том, чтобы те, кто мучил тебя получили по заслугам, — внутри что-то дрогнуло, словно почти угасший дух Азуми услышал её и выдохнул с облегчением.

Анжелика поднялась на ноги, ее тело дрожало, ноги подгибались, но она стояла. Мэй, воительница, глава клана, та, кого боялись враги и уважали союзники. И Лика, женщина, которая построила бизнес с нуля, выигрывала переговоры, не боялась конкурентов, кредиторов, а также мужчин, которые пытались её сломать. Две жизни слились в одну.

Вторым были звуки. За стеной кто-то громко спорил, женский голос срывался на визг, мужской отвечал глухо и раздраженно. Где-то скрипнула половица, капала вода.

Третьим боль. Но не от удара машиной. Другая, глубокая, разлитая по всему телу: ныли ребра, саднило запястье, голова гудела так, словно в ней поселился музыкальный оркестр. Лика попыталась открыть глаза. Веки не слушались, они были тяжелыми, словно налитыми свинцом. Попаданка напряглась, заставила себя – и сквозь мутную пелену увидела низкий потолок из потемневшего дерева. Это был не потолок ее спальни. Не больничная палата. Не улица. Какая-то маленькая, тесная каморка с одним крошечным окошком под самым потолком, через которое едва пробивался солнечный свет.

— Что… — голос показался чужим, тонким, слабым, дрожащим. Тело не слушалось, оно было чужим, непривычным, слишком легким, слишком хрупким. Лика опустила взгляд и замерла. Руки. Это были не ее руки. Тонкие, бледные, с синяками на запястьях и ссадинами на пальцах. Она поднесла руку к лицу, потрогала щеку. Кожа была гладкой, но под ней чувствовалась худоба – скулы выступали слишком остро, щеки впали. — Что происходит? — голос сорвался на писк.

Девушка попыталась встать. Это оказалось испытанием – ноги дрожали, колени подгибались. Стена оказалась рядом, она оперлась о нее царапая пальцами шершавое дерево. В голове шумело. Воспоминания навалились разом, как обвал:

Офис. Денис с любовницей. Дождь. Старушка с яблоками. Свет фар.

Смерть?..

Я умерла?

Это… Ад?

Анжелика внимательно осмотрела каморку: грязный пол, соломенный тюфяк в углу, деревянная миска с чем-то засохшим, рваное одеяло. Если это Ад, то он выглядит депрессивно, но не слишком изобретательно.