Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 101 – Анастасия Энковская

Сама Алина тоже менялась.

Не резко. Не в ту сторону, на которую я позволял себе надеяться в особенно глупые минуты. Но менялась. Исчезла острая, мгновенная неприязнь, с которой она раньше встречала почти каждое мое слово. Нет, настороженность никуда не делась. Память — тем более. Но между нами появилось пространство для разговора, и это пространство уже не было заминировано каждым ее вдохом. Мы говорили о книгах. О городе. О вещах из ее мира, которые она вспоминала неожиданно, иногда с усмешкой, иногда с теплом, иногда так, что мне хотелось продолжать только ради того, чтобы услышать, как звучит ее голос, когда она забывает, что должна от меня защищаться.

Это было опасно.

Не потому, что я терял осторожность. С этим у меня как раз никогда не было проблем. Опасность была в другом: я начинал ждать этих разговоров. Не победы. Не очевидного сдвига в свою сторону. Именно разговоров. Ее интонации, ее короткого живого смеха, ее привычки вдруг уйти в сторону от темы и сказать нечто колкое, точное, почти всегда выбивающее меня из заранее приготовленной логики.

На втором месяце ее беременность еще можно было не заметить, если не знать. На третьем — уже нельзя. Не так, чтобы это бросалось в глаза любому встречному. Она не стала тяжелой, неповоротливой или беспомощной. Скорее в ее фигуре появилась новая мягкость, особенно заметная, когда она вставала с кресла или поворачивалась в профиль. Живот еще не был большим — лишь округлившимся, обозначившим себя спокойным, упрямым присутствием. Тонкая талия постепенно уходила, линия тела менялась, и я ненавидел себя за то, что замечал это так внимательно. Не как мужчина, любующийся женщиной. Хуже. Как человек, который каждый раз, видя эту еще небольшую округлость, вспоминал: в ней живет ребенок другого.

Иногда мне казалось, что я привык к этой мысли.

Это было ложью.

Я не привыкал. Просто научился не сжимать пальцы каждый раз, когда взгляд сам собой опускался чуть ниже ее рук, почти машинально лежащих на животе. Она касалась себя часто. Бессознательно. Почти не замечая. И в каждом таком жесте было столько спокойной, глубокой принадлежности ребенку, что меня это раздражало сильнее, чем должно было бы раздражать любого разумного человека.

Я продолжал ездить.

Однажды мне пришла в голову идея, которая в тот момент показалась если не безупречной, то, по крайней мере, достойной проверки. До этого Алина видела меня только человеком — драконом по крови, по статусу, по законам, но все-таки человеком. А между тем в моем мире сама суть дракона значила куда больше, чем просто высокий рост, древний род и право голоса в делах земли. Возможно, думал я, в ее представлении эта часть нас была чем-то слишком далеким, почти отвлеченным. Возможно, если она увидит меня иным, настоящим, сильнейшим из того, чем я являюсь, это произведет впечатление, которое не смогли произвести слова.

Сейчас я понимаю, что уже в самой этой мысли было больше мужского тщеславия, чем мне хотелось бы признавать.

Но тогда она казалась мне разумной.

Я отвез ее в поле за южной рощей, туда, где земля была ровной, открытой, не пересеченной деревьями и камнем, где можно было без лишней тревоги сменить облик. День был ясный, с высоким светлым небом и ветром, гулявшим по траве широкими волнами. Алина сначала смотрела на меня настороженно, потом — с любопытством. Морха, сидевшая рядом с ней в повозке, была подчеркнуто мрачна, словно заранее осуждала все, что связано со мной, включая мои возможные сюрпризы.