Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 98 – Анастасия Энковская

Когда я предложил прогулку, она отказала почти сразу. Потом сообщила, что уже гуляла. И вот здесь раздражение стало уже вполне отчетливым.

Не из-за прогулки как таковой. Из-за самого факта. На моей земле. В доме под моей защитой. Что-то произошло — пусть даже сущая мелочь, — о чем я не получил ни слова. Мелочи редко значат мало. Чаще всего именно с них начинаются сдвиги, которые потом уже трудно взять под контроль.

Я спросил, где именно она гуляла, и почти сразу понял по ее лицу: ответ мне не понравится.

И действительно.

Она заговорила о возвращении от семьи Эйдана, о доме, о кухне, о каком-то своем земном супе под названием борщ, и я почти сразу перестал слышать слова как просто рассказ. Я видел картину. Служанки, сначала растерянные, потом втянувшиеся. Эйдан, наблюдающий с сухой врачебной настороженностью. Охрана, которая почему-то не стоит по углам в виде мебели с оружием, а сидит за столом. Морха на отдельном стуле. Пар, смех, запахи, разговоры. И сама Алина внутри всего этого — не чужая, не потерянная, не сломанная, а удивительно живая.

Вот это мне не понравилось особенно сильно.

Потому что я слишком ясно увидел то, чего до сих пор не хотел признавать: она умеет не только сопротивляться. Она умеет оживлять пространство вокруг себя. Делать его своим не через власть, а через участие. Через обычное человеческое присутствие. Через ту мягкую силу, которую в моем мире так часто недооценивают именно потому, что она не выглядит как сила.

Когда она вынырнула из воспоминания и снова посмотрела на меня, я уже точно знал, что ревную не к Эйдану, не к ее прошлому и даже не к самому этому вечеру. Я ревную к тому, что у нее начинает появляться жизнь вне моей воли. Жизнь, в которой она может быть теплой, веселой, живой, настоящей — и все это без меня. Очень неприятное чувство.

Я предложил хотя бы сад.

Она уже собиралась отказаться. Я видел это по глазам, по напряжению в плечах, по привычной готовности оттолкнуть любое движение с моей стороны хотя бы из принципа. Но потом что-то изменилось. Она посмотрела в окно. На вечер. На фонари. На сад. И я понял: ей действительно хочется выйти. Не со мной. Просто — выйти. В воздух. В сумерки. На несколько минут перестать сидеть в комнате только потому, что это выглядело бы как уступка мне.

Нет, это была уступка не мне. Реальности. Собственной усталости. Собственному желанию дышать. И именно поэтому, когда она согласилась, я не стал спорить и не попытался приписать это себе.

В саду было хорошо и я сразу понял, почему.

Воздух остыл. Свет ушел в мягкую вечернюю синеву. Никакой замковой торжественности, никакой показной красоты. Просто деревья, дорожка, трава, влажная земля и тишина, которая бывает только в живом месте.

Мы пошли медленно. Я почти сразу подстроился под ее шаг и только потом заметил это. Не стал менять. Она все еще была слабее, чем хотела показать, и, что бы она обо мне ни думала, мне не хотелось, чтобы прогулка кончилась для нее усталостью.

Сначала мы молчали. И это молчание, к моему удивлению, не было неприятным. Не тяжелым. Просто тишина двух людей, которые пока не решили, нужен ли им разговор или достаточно самого вечера.

Потом разговор все-таки начался — и почти сразу пошел не туда, куда я ожидал.

Я спрашивал о ее мире, о родителях, о том, чем она жила до перехода. И она отвечала. Не сразу, не легко, но честно. Без желания произвести впечатление. Без попытки вылепить из своего прошлого красивую легенду. Она говорила о матери, эмоциональной, шумной, живой. Об отце — молчаливом, тяжелом, надежном. О спорах. О страхе родителей. О том, как взрослые слишком часто называют заботой попытку запереть ребенка в безопасной для них версии жизни.