Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 99 – Анастасия Энковская

Я слушал и, к своему раздражению, узнавал в этом нечто слишком знакомое. Не по обстоятельствам — по сути.

Когда она сказала, что место без нужных людей — просто стены, я запомнил это особенно ясно. Потому что в ее устах это звучало не как красивая фраза, а как закон, внутри которого она действительно живет. И в тот момент я вдруг очень ясно понял, почему она так смотрит на дом, на защиту, на все то, что в моем мире считается достаточным основанием для женской благодарности. Для нее стены без нужного человека действительно ничего не значат.

Очень неудобная логика.

Потом она спросила о моем детстве, о семье, о том, нравилось ли мне всегда знать, кем я стану. Я ответил честно: человек редко различает, что ему действительно близко, а к чему его просто приучили. А драконы уж тем более. И только сказав это, понял, насколько давно сам не позволял себе думать в эту сторону.

Потом она спросила, что я люблю, кроме всего, что предписано статусом. И вот тут мне неожиданно стало труднее, чем следовало бы.

Не потому, что ответа не было. А потому, что я слишком редко позволял себе мыслить о себе именно так — не как о главе рода, не как о драконе долга, а просто как о мужчине с частными привычками. Шахматы. Верховая езда. Фехтование. Старые карты. Последнее я произнес почти случайно — и тут же увидел по ее лицу, что именно это задело ее сильнее всего.

Потому что не совпадало с тем образом, в котором ей удобно меня держать.

Она не хочет думать обо мне сложнее, так безопасно. Я понял это именно тогда. И почти сразу поймал себя на том, что мне почему-то важно заставить ее увидеть хотя бы часть того, что выходит за пределы ее удобного презрения.

Когда мы подошли к дому, я уже собирался закончить разговор на этом. Но взгляд сам собой опустился к ее рукам, которые почти машинально легли на живот. И тогда я задал вопрос о ребенке.

Не как о причине борьбы. Не как о юридическом обстоятельстве. О нем самом. И вот тут она ответила так, что я впервые за долгое время не нашелся с готовым словом.

Она говорила о ребенке не как о праве, не как о спасении, не как о смысле сопротивляться. А как о живом человеке, которого уже любит, хотя еще даже не видела. О страхе. О нежности. О том, как будет рвать всех, если понадобится. О том, как представляла его дома — рядом со своей матерью, отцом, тем мужчиной по имени Костя. Опять этот мужчина…

Я спросил, знает ли она уже, как назовет ребенка. И она ответила сразу.

Если девочка — Марина. В честь матери. Сложной, шумной, живой, любящей не всегда удобно, но всем сердцем. Если мальчик — Андрей. В честь отца. Тихого, упрямого, надежного. Такого, за чьим молчанием можно укрыться, если мир становится слишком большим.

Я слушал и вдруг поймал себя на совершенно чужой для меня мысли: да, она уже мать. Не по факту рождения. Внутренне. Тем спокойным, безоговорочным способом, который не требует ни разрешения, ни одобрения.

Даже здесь. Даже в разговоре о ребенке. Даже в этой тишине. Другой мужчина все равно присутствовал между нами. И все же я спросил, что будет, если ребенок унаследует что-то от этого мира.

Она ответила сразу и спокойно: это все равно будет ее ребенок. С магией или без. Похожий на Костю или нет. Неважно. Она не будет любить его меньше только потому, что мир решил добавить в него что-то лишнее. И тогда я сказал то, чего сам от себя не ожидал: