Книга Сердце и порох, страница 97 – Э. Б. Голден

— Ты понятия не имеешь, что я для тебя сделал. Чем ты рискнула.

— Ничем я не рисковала! – вскрикнула я. – Я просто хочу жить. Я хочу быть актрисой.

— Чего?

— Актрисой. Я просто хочу…

Он с такой силой швырнул меня в спальню, что я рухнула в ряды вешалок. Дверь закрылась, оставляя меня в темноте. Пол задрожал от тяжелого скрежета – он что-то двигал по кухне. Легкие перехватило. Я кинулась к двери, но та врезалась в сундук с углем. Я не могла его сдвинуть.

— Ты не можешь меня здесь запереть! – крикнула я.

Он всегда оставлял меня на кухне. Окно. Свет.

Стук ботинок. Скрип входной двери. Щелчок замка. Темнота навалилась на меня со всех сторон, слезы хлынули по щекам, превращая меня в кучу тряпья на полу и утягивая мое сердце вниз, сквозь этажи, пока я не ухнула в бесконечную бездну безнадежной ненависти.

Фирин

Сейчас

— Так, остановись, – в очередной раз сказала Мезуя. Она сидела, откинувшись на спинку первой скамьи и крепко обхватив себя руками, словно пытаясь сдержать в себе все, что хотелось сказать. Сценарий лежал у ее ног.

Я репетировала сцену из финала «Милого зимнего вечера», решающий момент, в котором Гайдре предстоит сыграть на пианино для самой королевы и ей становится так страшно, что она едва попадает по клавишам. Мы сидели над этой сценой уже несколько часов, и Мезуя отвергала все мои попытки. Нервы были на пределе. Я не могла понять, что я делаю не так.

За завтраком она сказала, что пойдет в город, встречаться со спонсорами, но вместо этого все утро провела, занимаясь со мной. Какие шансы она упускала только потому, что я никак не могла освоить эту сцену?

Она вздохнула:

— Я должна тебе поверить. Попробуй еще раз, не так драматично. Гайдра не спектакль перед отцом разыгрывает, не притворяется, что боится. Ей правда страшно.

Игнорируя взгляды других членов труппы, оценивающие, наблюдающие, выжидающие, я встряхнула руки. Может, воспоминания вредной, нервной девчонки из управляющего класса, на которые я опиралась, тут не подходили. Если ей нужен был страх, я могла попробовать взять воспоминание со своей самой первой работы – об ужасе того рабочего, которого арестовали ставы.

Брать эмоции из воспоминаний – просто и знакомо, как надеть старое пальто. Два вздоха, и по венам хлынул адреналин.

— Прошу, отец, – произнесла я хрипло, отчаянно, – ты не понимаешь. Словно… словно чем дольше я играю, тем больше в моих пальцах п-паники.

— Ладно, ладно. – Мезуя взмахнула рукой. – Страх хороший, но теперь его слишком много. Ее же не похищают.

Я резко втянула воздух через нос, потом заметила Брегана. Он развалился на одной из задних скамей, наблюдая за мной с безэмоциональным, нечитабельным выражением лица, от которого мне захотелось уменьшиться и убежать со сцены.

— Можем взять перерыв? – спросила я.

Мезуя посмотрела на часы:

— Хорошо. Подумай об эмоциях Гайдры. Поделай упражнения, о которых мы говорили. Завтра утром продолжим.

Когда я подошла к Брегану, он сидел, закинув ступню на колено второй ноги, а руку за спинку скамьи, но выглядел при этом совершенно не расслабленным.

— Мезуя сегодня со спонсорами встречается, – сказала я. – Не знаешь с кем? – Директора уже и след простыл.

— А чего у нее самой не спросишь? – Даже голос у него был сжатый.