Книга Королева меняет цвет, страница 105 – Татьяна Миненкова

«Рейда сегодня не будет, мне тоже нужно идти» — быстро набираю я текст, отправляю в чат и, не дожидаясь ответа, выхожу в офлайн.

Надеваю куртку и ботинки, а вместо шапки — наушники, где реквием теперь играет на повторе. Шагаю по пасмурной улице. Хмурясь и, то сжимаю, то разжимая кулаки. Жую жвачку, совершенно не чувствуя вкуса. Обдумываю, взвешиваю каждое слово, которое собираюсь сказать Лису при встрече.

Во-первых, то, что я не собиралась его расстраивать. Во-вторых — Лис заслужил благодарность за заботу и помощь. В-третьих, от Ксеньки моё поведение зависело только в начале, а потом я просто делала то, что хотелось (у меня не было вариантов, слишком уж приятными были поцелуи). В-четвёртых, произошедшее никак не помешает нам остаться друзьями, как раньше. В-пятых, Князев умный и рассудительный, он должен понимать всё это ещё лучше меня…

Добираюсь до «в-двадцатьтретьих», когда пробираюсь к развалинам старой музыкалки через дырку в заборе. На этот раз я так тороплюсь, что торчащие прутья сетки задевают куртку и из мгновенно образовавшейся дыры высовывается кусочек мягкого белого пуха. Но мне сейчас не до этого. Слишком важным кажется предстоящий разговор. Слишком ответственная задача — своей правдой разбить вдребезги чужое сердце. Особенно когда делаешь это второй раз за день.

По усыпанным стеклом ступенькам поднимаюсь почти бегом, а, выйдя на крышу, останавливаюсь в проходе. Перевожу сбившееся дыхание, глядя на силуэт в белой куртке, сидящий у края крыши на ящиках так же, как всегда, делаю я сама. Он ждал меня, знал, что я приду. Решившись, коротко выдыхаю и шагаю к Лису.

Князев поворачивает ко мне голову лишь когда расстояние между нами сокращается до пары шагов. Спрыгивает с ящика. Стоит напротив. Он не выглядит разочарованным, огорчённым или смущённым. Лицо его так же бесстрастно, как и несколько часов назад, и распознать эмоции не получается.

— То, что сказала Ксюша — правда? — интересуется он с таким безразличием, словно уже знает ответ.

— Правда. — Я киваю и честно собираюсь высказать свою заранее заготовленную речь о благодарности, мудрости и отсутствии доказательств существования любви, и даже уже открываю рот, чтобы начать говорить, но Князев перебивает:

— Подожди, не говори ничего. Я скажу.

Закрываю рот, молчу и хмурюсь. Зачем он перехватил инициативу? Неужели думает, что есть слова, способные меня переубедить? Изменить своё решение? Не разбивать ему сердце?

Это цугцванг [1]. Что бы он не сказал — сделает только хуже и больней.

Лис смотрит пристально, тяжело, словно ему требуются силы для того, чтобы сказать, что намеревался, и, наконец, произносит:

— В тот день, когда обрушилась половина музыкалки, я провёл под завалами не так уж много времени. — В который раз возвращается к той истории, которую помнит гораздо лучше, чем я. — Минут пятнадцать, может. Не больше. Тем не менее даже тогда, в шесть лет, я успел подумать о многом. Это были не самые приятные мысли, страшные, мрачные, пугающие.

Лис отводит от меня взгляд. Смотрит на город внизу. С серого неба начинают сыпать снежинки, почти незаметные на белой куртке Князева и ярко контрастирующие с моей — чёрной.

— Память — интересная штука, — продолжает Лис, сунув руки в карманы. — Того, как подняли плиту, я не помню. Воспоминания начинаются с белых бантов твоих лаковых туфель. Ты стояла в них прямо на снегу, смотрела на меня и улыбалась. Кто-то из спасателей накинул на меня огромную куртку и ты, не спрашивая разрешения, пробралась под неё и уселась рядом со мной.