Книга Королева меняет цвет, страница 24 – Татьяна Миненкова

— Она вносит раздор! А выпускной класс — самый важный! Им к поступлению готовиться надо, а не разборки устраивать!

— Вчера она отравила одноклассников дымовой шашкой!

Все эти жалобы звучат одновременно, мамы и отцы ботаников перебивают друг друга. Каждый намерен донести свою точку зрения до нового участника развернувшейся за дверью драмы.

— Мне об этом известно, — он отвечает спокойно, но голос хорошо слышен сквозь гомон.

Удовлетворённо хмыкаю. Ещё бы ему не было известно. Наверняка Ксенька в красках рассказала о том, как сильно ей не понравилась дымовая шашка. Тем не менее за прошедшее после развода время отец едва ли перемолвился со мной парой слов, и в школе ни разу не появлялся. Так из-за кого он явился теперь: из-за Ксеньки? Её мамаши? Моей матери? Меня?

— И ты считаешь, что это нормально⁈ — тут же вскидывается Полуянова—старшая, недальновидно вынося семейную ссору на всеобщее обозрение. — Что, если в следующий раз Ксюшу увезут в больницу из-за очередной эскапады твоей дочери? Аниса должна учиться в другом…

Она не успевает закончить предложение, потому что папа раздражённо, но веско перебивает:

— Аниса будет учиться в «А» классе. — Каждое слово звучит, словно удар тяжёлого молотка. Наверное, он таким тоном на работе приговоры зачитывает, отправляя людей в колонии или тюрьмы. — Это моё решение, и что бы вы все ни думали об этом, и куда бы ни жаловались, оно не изменится.

Прикрываю веки. Я слишком хорошо понимаю, что это значит. То, что сказанное — точка. Теперь хоть взорви я школу, хоть сожги её дотла, хоть обрей Полуянову наголо — это ничего не изменит.

— Но из-за её выходок наши дети… — начинает кто-то, знающий Александра Романова не так хорошо, как я.

Он обрывает говорящего коротким и твёрдым:

— Выходок больше не будет.

Блин-малин. На его месте я не была бы в этом так уверена. Даже если учиться я буду с ашками, точно знаю, что сумею обеспечить им при этом максимальный дискомфорт.

Тем не менее для остальных присутствующих папино заявление звучит убедительно. Лис рядом сотрясается от беззвучного смеха. Не верит. А возможно тоже только что осознал, что всё оставшееся до конца учебного года время я проведу в его классе, и теперь в его смехе мне мерещится что-то истерическое.

Отвлёкшись на Князева, пропускаю окончание митинга в директорском кабинете и возвращаюсь в действительность лишь тогда, когда передо мной снова возникает отец.

— Идём, Ниса, — заявляет он безапелляционно и проходит мимо так, словно я дрессированная собака, которая обязательно за ним последует.

Кажется, за то время, что мы не общались, папа забыл, с кем имеет дело. Но я буду не я, если не напомню. Дерзко фыркаю:

— У меня уроки.

— Нет у тебя сегодня уроков. — Он оборачивается, смотрит пристально прикидывает, чего от меня можно ожидать. — Вы пятеро выживших на сегодня освобождены и можете быть свободны.

— Значит, у тебя судебные заседания. — Я пожимаю плечами.

Сама не понимаю, хочется мне с ним идти куда-то и разговаривать, или нет. Имей я определённое мнение на этот счёт: сбежала бы. Но я стою, смотрю, взвешиваю необходимость разговора после долгого перерыва.

— С ними я как-нибудь сам разберусь, — он усмехается, и эта усмешка помогает желанию поговорить перевесить стремление умчаться отсюда так быстро, чтобы он только подошвы моих ботинок видел.