Книга Королева выполняет обещание, страница 171 – Татьяна Миненкова

— Какой ты стал разборчивый, — ворчу я, поняв, что мой завтрак ограничится только кофе.

Кот отворачивается и раздраженно подергивая хвостом уходит дежурить у кормушки, а я сижу, уставившись в одну точку.

Во рту привкус горечи и соли. Может из-за пересоленных сырников, а может из-за того, что я снова плачу. Ощущение, будто вся жизнь рушится, тонет, как лодка с огромной пробоиной. Не так давно, какой-то месяц назад, всё было пресно, но спокойно, а теперь… блин-малин пусть лучше всё станет как раньше.

На самом деле я дорого отдала бы за то, чтобы отмотать время не на месяц, а на десять лет. Тогда я рассказала бы Князеву про Арта, а он обязательно придумал бы что-нибудь, чтобы помочь. Он всегда придумывал. Сейчас я отчётливо понимаю, что Лис не отказался бы ни от меня, ни от своей мечты. А жизнь сложилась бы совсем иначе. У нас обоих. Давать оценку собственным поступкам гораздо проще через время — тогда, когда исправить что-то уже невозможно.

В беспросветной и полной слёз меланхолии проходит несколько часов. Я барахтаюсь в ней, словно в болоте. Только-только получается уцепиться за какую-нибудь позитивную мысль, как воспоминания о сегодняшнем кошмаре или о скорой свадьбе Князева снова тянут в вязкую трясину на самое дно. Арт сидит рядом. Иногда трётся пушистым боком о мою ногу. Иногда мяучет, но это не помогает. Терпеть не могу плакать, потому что жалость к самой себе — это худший из вариантов жалости, но и остановиться никак не получается.

В полдевятого звонит Пашка. Рукавом пижамы вытерев слёзы, я отвечаю:

— Я передумала красить Харриер, Паш.

Решение пришло только что. К надписи я уже привыкла, и весь город её видел, а Савка успел нарисовать рядом жука пальчиковыми красками. Так зачем всё это закрашивать? Но автомаляр удивляется:

— Это ещё почему?

— Потому что там написана правда.

Нос заложен от слёз и согласные звуки получаются сдавленно-неразборчивыми, но Паша начисто лишен эмпатии и у него огромная очередь на покраску. Он уверенно отчеканивает:

— Не глупи, Романова. Твоя меланхолия завтра пройдёт, а откажешься сейчас — я обижусь и в следующий раз соглашусь красить твою машину не раньше, чем через полгода. Так что если ты жива, то в девять Харриер должен занять своё место в боксе.

— Ты совершенно не клиентоориентирован, — ворчу я, но плакать перестаю.

Кажется, это именно то чудодейственное средство, которое требовалось мне, чтобы перестать себя жалеть и продолжить жить. Тот самый волшебный пинок, который всегда срабатывает лучше любого слезливого сочувствия. Я умываю лицо и одеваюсь. Засыпаю корм в кошачью кормушку и чищу лоток. И через полчаса моя машина уже стоит в Пашкином боксе, а я — стою у забора и дожидаюсь, пока за мной приедет Ксенька, обещавшая подвезти на работу.

— У тебя глаза красные, — без труда подмечает подруга, когда я оказываюсь у неё на пассажирском.

Порыв поведать Полуяновой правду о своих переживаниях быстро проходит — я ведь тогда снова разревусь, а из моих глаз за сегодняшнее утро и так выплакалась годовая норма осадков. Чувствую себя немного предательницей, в который раз умалчивая о личном, но не могу по-другому. Отворачиваюсь к окну и хмуро бормочу:

— Ты долго ехала, а у меня на автомобильную краску аллергия.

Небо сегодня ясное, а листва — свежая и вымытая. На дорогах дождь оставил глубокие лужи, некоторым из них можно давать названия и заносить на карту города в качестве озёр. В отличие от меня, Полуянова ведет машину аккуратно и притормаживает у каждого из них, поэтому в офис мы добираемся лишь в начале одиннадцатого. Ксенька сразу уезжает в суд, а я отправляюсь работать с бумагами.