Книга Имя назовет Мальвина, страница 137 – Татьяна Миненкова

— К нему можно будет зайти? — взволнованно спрашиваю я у Анисы, пока она криво паркует Гелендваген у самого входа.

— Вообще нет. — Она резким движением глушит мотор и первой выходит из машины на улицу. — Но я попросила папу договориться, чтобы пропустили хотя бы одну из нас.

Плевать. Я готова умолять врачей или сидеть в коридоре, пока не получу хоть какой-то определенности. Мы снова бежим по ступенькам, только теперь — вверх. Я перестаю удивляться тому, что Князевой вообще всё ни по чём и она не только не отстает, но и обогнала бы меня, если бы хотела.

На нужном этаже мы останавливаемся, и медсестра подтверждает, что о нашем приходе её предупредили.

— Иди, — торопит Ниса, а я вручаю ей сумочку.

Одним движением накидываю на плечи чей-то белый халат, но у дверей реанимации отчего-то медлю. Я так бежала и так рвалась, а теперь никак не могу решиться. Приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть запах антисептиков и лекарств, прежде чем осторожно открыть дверь в помещение.

Свет ламп приглушен, но кровать и аппаратура белые. Простыни, которыми единственный пациент укрыт по самые плечи, тоже белые, поэтому кажется, что в реанимационной палате светло. Негромко и мерно пищат датчики. Костя лежит на кровати не шевелясь, оплетенный какими-то проводами и трубками — путями к капельницам и мониторам.

Вхожу тихо, на цыпочках. Боюсь разбудить или потревожить — глаза у Семенова закрыты, он может спать или быть, например, под наркозом. В груди болезненно щемит от этого вида. Обескровленные губы почти слились с пепельно-серым цветом лица. На бледной шее яркой линией бьется вена, а лекарствами пахнет так сильно и резко, что щиплет в носу. Они полностью глушат запах осени и сейчас он неощутим. А мужчина на больничной кровати так не похож на того, с кем я прощалась в прихожей несколько часов назад. И всё же — это он.

Непослушная прядь челки прилипла к мокрому лбу. Не удержавшись, осторожно убираю ее наверх и впервые она не возвращается. Я еле сдерживаю всхлип, отворачиваюсь, но картинка передо мной все равно плывет от слез.

Не сразу замечаю, что Семенов открывает глаза, но почувствовав его взгляд, быстро вытираю слезы рукавом. Наклоняюсь к нему, осторожно касаясь плеча под белой тканью.

— Костя, — сдавленно шепчу я, и все слова, которые так хотелось ему сказать, рассыпаются в разные стороны, как бусины из разорвавшихся бус.

Всё, что я скажу сейчас про любовь, про желание быть с ним — он расценит как жалость. Жалости Семенов не терпит, это ещё Ри заметила. Поэтому молчу, впитывая его досаду, тоску и боль. Они такие сильные, острые, что я снова тихо плачу.

— Костя, — повторяю я и веду кончиками пальцев по его прохладной щеке.

В его глазах тоже пелена, словно он не совсем понимает происходящее. Семенов несколько раз моргает. Дышит рвано — грудь под простыней поднимается быстрее и выше. Он тяжело сглатывает, но голос все равно получается сухим и хриплым, скребущим, как наждачная бумага.

— Уходи, Мальвина, — с усилием произносит он, и мое сердце в который раз за сегодня обрушивается куда-то вниз.

Слезы снова устремляются по щекам с огромной скоростью.

— Не отталкивай меня, — прошу я, и Семенов передо мной тоже расплывается, как будто мы разделены стеклом, по которому беспрестанно льется дождь. — Не отталкивай, ты же обещал.