Книга Имя назовет Мальвина, страница 47 – Татьяна Миненкова

— Макс, а что с ЭкоДом Проектом? — тотчас интересуюсь я, не дав Осипову и рта раскрыть.

— А что с ним? — Он хмурится, пытаясь припомнить, о чем вообще речь. — Это кто-то из потерпевших по разбоям?

Пошарив взглядом по столешнице, легко нахожу свой листок с данными Яковлева и еще до ответа Гевельса понимаю: он забыл о моей просьбе.

— Почти. — Неопределенно веду плечом. Кажется, я правильно поступила, не став сообщать полученную от Мищенко информацию. — Это те, кто платит рэкетирам из МИГ. Помнишь, ты обещал передать данные директора службе?

— А-а-а-а, точно, — Максим с досадой кривит губы. — Извини, Алин, я совсем замотался с проверкой счетов Богачева. Сегодня точно передам, обещаю.

Я киваю, не собираясь уточнять, что сама уже всё узнала. Если расскажу, придется упомянуть и об источнике информации, а тяжкие оперативники у Гевельса под подозрением. С его появлением в отделе вообще воцарилась странная атмосфера отчужденности и недоверия. Словно Макс ее с собой в чемодане из краевого управления привез, а она: черная и вязкая, постепенно расползлась по кабинетам. Пеплом осела на мебели, подоконниках, делах и материалах, сделав коллег мнительными скептиками.

Даже Светочка в приемной смотрит на меня с прищуром, хотя раньше улыбалась и болтала о женихах. Я прохожу мимо, но кожей ощущаю как неприязненный взгляд сверлит затылок. Нет, Гевельс с его чемоданом отчужденности тут ни при чём — здесь что-то другое. Не люблю откладывать скандалы в долгий ящик и, резко развернувшись, снова шагаю в приёмную.

— Что? — в упор спрашиваю я у секретаря.

Светочка даже застывает от неожиданности, но не меняя выражения лица выдаёт оскорбленное:

— Ничего!

— Когда было ничего, ты во мне взглядом дыры не ковыряла. — Я воинственно упираюсь в бок ладонью, давая понять, что просто так не отвяжусь. — Раз ковыряешь, значит есть что сказать. Вот и говори!

Блондинка недовольно сопит. Она-то думала, что я стану молча гадать, что у нее на уме, но я всегда предпочту холодной войне открытую конфронтацию. К тому же, дырявить взглядом я умею ничуть не хуже — меньше чем через минуту терпение Светочки даёт сбой:

— Что толку тебе говорить! — Она уязвленно шмыгает носом. — Я говорила держаться от Семенова подальше, и что в итоге⁈

Настаёт моя очередь опешить, потому что я ожидала чего угодно, но никак не этого. При том, что ответ на вопрос «что в итоге» мне не менее интересен.

— Значит, ты не обо мне беспокоилась, а берегла Костю для себя, как трофей? — Я тоже щурюсь, а из груди вырывается короткий язвительный смешок. — И как же переживут такое все остальные пятьсот человек, на которых ты положила глаз?

— Ничего ты не понимаешь! — Подернув напряженными плечами, она подается вперед. — С ним всё по-другому! И едва у меня получилось к нему подобраться, как снова появляешься ты и всё портишь!

Из всего монолога сознание вычленяет лишь два слова: «получилось» и «подобраться». Память воспроизводит мелодию женского смеха за стеной точно-точно, до самой последней ноты. Глухая ревность с грохотом падает куда-то в солнечное сплетение. Тело реагирует мгновенно, в струнку вытянув позвоночник и сжав кулаки. Хочется рвануть к оппонентке, выпалить, что я вообще-то с Семеновым жила целую неделю и засыпала с ним рядом, что он спас меня от убийцы и носит на шее цепочку с моим кулоном. Одергиваю саму себя, возвращая контроль над эмоциями — впервые такими иррациональными и нелепыми.