Книга Имя назовет Мальвина, страница 84 – Татьяна Миненкова

От непонятно откуда взявшегося сквозняка кружится над столом уродливая снежинка на нитке. Оказалось, что истина для каждого своя, справедливости нет, а процессуальная самостоятельность следователя — иллюзия. В отличие от меня, Скворцов что-то сосредоточенно печатает — у него последний день срока по делу, по которому еще конь не валялся, а я отодвигаю клавиатуру, выхожу из-за стола и иду на балкон. Набираю номер того, кому еще вчера ни за что не позвонила бы. Напряженно слушаю длинные гудки.

— Лина? — Папа так искренне удивлен, что забывает о приветствиях.

Вопреки опасениям, голос у него бодрый. Я ведь пессимист и за эти несколько дней не раз успела представить его безнадежно больным и прикованным к больничной койке. Удостоверившись, что отец в относительном порядке, я внезапно тушуюсь:

— Олег сообщил, что ты в больнице, — признаюсь я, не уточняя, сколько времени утекло с момента этого сообщения. Рина в моем случае никогда не стала бы оправдываться, но для меня такое поведение слишком нехарактерно, поэтому приходится добавить: — Просто позвонила узнать как ты.

— Жив, — отвечает он с коротким смешком, не собираясь баловать меня подробностями. Не удержавшись, он всё же бросает камешек в мой огород: — Но из больницы меня уже выписали.

Так он беззлобно намекает, что легко догадался о том, сколько времени мне понадобилось, чтобы набраться решимости позвонить. Наше общение напоминает хождение по тонкому льду: короткие, тщательно выверенные слова, уклончивые ответы, двусмысленные предложения.

— Тебе… нужна какая-нибудь… помощь?

Такой вопрос тоже был бы типичным для Ри, но совершенно не свойственен мне. Тем не менее, я только что его задала, стараясь не задумываться о причинах. Сосредотачиваю внимание на подоконнике и обвожу ногтем пятно от кофе, похожее на кривоватое сердце.

— Ты знаешь какая помощь мне нужна, — серьезно отвечает папа и лед с характерным хрустом покрывается трещинами, но все равно каким-то чудом остается целым.

Потому что я не фыркаю, не закатываю глаза, не злюсь и не бросаю трубку. Снова делаю то, что раньше никогда не делала — рассказываю о своей работе:

— У меня сейчас сложное дело, пап: клубок из старой ОПГ, странных разбоев и убийства одного из участников. Я разберусь с этим и вернусь. А потом — попробую найти способ тебе помочь.

Я не рассказывала о своих делах, потому что всегда знала: отцу это интересно и любые упоминания о моей работе вызывают в нем раздражение. Но, кажется, склонность к нетипичному поведению каким-то образом передалась ему через телефонную трубку.

— Хорошо, Лина, — спокойно отвечает он. — Я буду ждать. И… будь осторожна.

Лед остается целым до конца разговора, а когда мы прощаемся, внутри остается странный осадок. Я ведь дала обещание, исполнить которое не в силах. Снова совершила опрометчивый поступок, руководствуясь чувствами вместо здравого смысла. Просто показалось, что сказать так было единственно верным решением.

Я всё же сочиняю обвинение для Куприна. Собираю его, как гомункула Франкенштейна, из лживых показаний свидетеля и рапортов Барышникова. Оно получается кривым и несуразным. Такое даже предъявлять стыдно, и я мысленно готовлюсь выслушать гору язвительных замечаний от Василия и Анисы. Ко времени их прихода в отдел возвожу перед собой невидимую стену, о которую должны будут разбиться все обвинения в некомпетентности и незаконности моих действий. Фразу «так надо» приходится ежесекундно повторять, как мантру, но это не помогает.