Книга Несовершенство, страница 71 – Татьяна Миненкова

Матрац со скрипом проседает под его весом, а я отчего-то задерживаю дыхание, несмотря на то, что кровать достаточно велика, чтобы мы оба могли поместиться на ней, не касаясь друг друга. Но он касается. Пробирается под одеяло. Притягивает к себе, глубоко вдыхает, щекоча волосы у виска. А я, почти не дыша, осознаю, что не испытываю дискомфорта от того, что этот человек нарушает моё личное пространство — ту дистанцию, которая нужна каждому для внутренней гармонии. Потому что нет между нами никакой дистанции и, кажется, не было никогда.

Повинуясь касаниям его пальцев, обжигающим кожу через тонкую ткань рубашки, желание раскалённым воском стекает от груди к животу и ниже. Дыхание Алекса тяжелеет, а моё, ведо́мое, подстраивается под этот ритм. Сердце стучит в такт грохоту капель дождя по оконным стёклам, а связные мысли мгновенно покидают голову. Мне так хорошо, что я сама плавлюсь и таю в его руках. Но окончательно раствориться в этом потоке чувственности не дают воспоминания о словах Олеси: «после этого он перебивался романами без обязательств». Потом память услужливо подкидывает сказанное самим Алексом: «сейчас я не тот, с кем стоило бы начинать отношения». Завершает этот марафон отрезвляющего самокопания образ Сахарова, брезгливо цедящего: «с тобой можно было спать, только представляя директорское кресло в Альянсе».

Что в таком случае представляет Волков, раз решил изменить своё мнение? Или он его не менял, и я — очередной роман без обязательств в череде таких же?

После этого горячая пелена влечения, которой я готова была поддаться только что, спадает окончательно, и из груди против воли вырывается жалобный всхлип. И от него, такого короткого и еле слышимого рушится плотина, что сдерживала лавину слёз, копившихся с самой пятницы. Мгновенно дыхание из тяжёлого превращается в прерывистое, а в груди всё дребезжит, как в посудной лавке при землетрясении. Сама я дрожу, еле сдерживая рыдания, а подушка становится мокрой и горячей.

Лекс замирает на пару мгновений, потом разворачивает меня к себе, всматривается в мерцающем от молний полумраке:

— Я обидел тебя?

Но у меня даже ответить ничего не выходит. Голос не слушается, а вместо слов получается выдать лишь не поддающийся определению булькающий звук и отрицательно мотнуть головой — отчаяние топит меня, словно морская волна, из которой не выбраться. Да и какими словами объяснить ту кашу, что сейчас творится в голове?

К счастью, Лекс не требует объяснений, лишь прижимает к себе ещё крепче, почти до боли, убаюкивает, гладит по волосам, кажется, даже шепчет что-то успокаивающее, но я не слышу и не воспринимаю ни слова. Касаясь мокрой щекой его груди, чувствую стук сердца. В сознании всё перемешалось, и думать о чём-то конкретном не получается. Я просто плачу, теперь уже в голос. Так, как не плакала, наверное, с лета — с самого расставания с Сахаровым. Никак не могу заставить себя успокоиться, даже понимая, что в глазах Алекса теперь выгляжу той ещё истеричкой.

Не знаю, сколько времени, так проходит: несколько минут, или несколько часов. Но всему свойственно заканчиваться — заканчиваются и мои слёзы. Лицо мокрое, дыхание дрожит, и я беспрестанно шмыгаю носом, но плакать становится больше нечем. Волков не перестаёт гладить и утешать меня. Наверное, он не прочь услышать объяснения моей неожиданной истерике, но вместо них, едва сумев снова связывать слова в предложения, я бормочу: