Книга Несовершенство, страница 74 – Татьяна Миненкова

Лекс переворачивает страницу. На следующей — мелкие буквы текста, и я осторожно выдыхаю. Интересуюсь не столько искренне, сколько для поддержания беседы, которую сама начала:

— Почему спорное?

— Этот мальчишка — Игнат Куликов, был убит, — объясняет Волков с полным ртом и запивает омлет кофе. — Вот только эксперты не дают однозначного ответа о том, его ли почерк в предсмертной записке, никак не объясняют сопутствующие повреждения на теле погибшего и указывают на то, что странгуляционных[1] борозды на его шее целых три: две прижизненных, а одна — посмертная.

Алекс действительно увлечён работой: когда он рассказывает о деле, у него воодушевлённо загораются глаза. Кажется, Волков даже всерьёз подумывает о том, чтобы вернуть предыдущую страницу и показать мне эти самые борозды, но вовремя понимает, что не стоит. Накалывая вилкой последний кусок омлета в тарелке, он продолжает:

— Поскольку убийцу найти проблематично, для статистических показателей отдела, и для Прокопьева, который за эти показатели переживает, выгодней прекратить дело, представив самоубийством.

— А ты собрался искать убийцу сам? — забыв о завтраке, догадываюсь я.

— Нет, конечно. Искать — задача оперативников. Мне нужно понять, что именно произошло, дать им поручения, направить по нужному следу. Но на сегодняшний день у меня ничего нет, кроме собственных мыслей, противоречивых заключений экспертов и путанных показаний свидетелей.

Теперь в его голосе досада. Алекс из тех, кто привык искать справедливость даже там, где её отродясь не водилось. Я тоже из таких, но в его случае вряд ли сумею чем-то помочь и понимаю: единственное, что в моих силах — не отвлекать. И без того из-за пропажи Сахарова Лекс вынужден был возиться со мной на протяжении последних дней.

Но молча допивая кофе, я внезапно понимаю, что у отвода Волкова от моего дела есть один существенный минус — теперь расследование целиком в руках Прокопьева, которому, как оказалось, до справедливости дела нет, лишь бы статистические показатели следственного отдела были в норме.

Бросаю взгляд на часы и забываю посмотреть время, потому что и стекло, и циферблат объединяет маленькое и ровное отверстие, словно от пули. Ошеломлённо интересуюсь:

— Ты что стрелял в часы?

Кивни он, я бы не удивилась. Честно говоря, после фотографий трупа за столом, моя способность удивляться вообще несколько атрофировалась.

— Не я, — отмахивается Волков и, решив не оставлять моё любопытство неудовлетворённым, всё же объясняет: — Один знакомый. Ему не понравилось, что они идут слишком быстро.

— Оригинальные у тебя знакомые.

Алекс закатывает глаза:

— Не надо так на меня смотреть. Это же Сельская, контингент здесь специфический, но я умею поддерживать добрососедские отношения. И пистолет травматический. От боевого след был бы заметнее.

Мои познания в оружии абсолютно нулевые, и я понятия не имею, чем они вообще отличаются. Но из вежливости интересуюсь:

— А у тебя боевой?

— Угу, — кивает Лекс, забирает у меня тарелку и включает воду в раковине. А заметив мою опаску, добавляет: — Я ни разу не стрелял из него за пределами тира и не планирую. Но в работе так гораздо удобнее. Слова человека с пистолетом отчего-то кажутся людям более убедительными, чем слова человека без пистолета.