Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 120 – Николай Животов

Ганя уже несколько раз спрашивала:

— Что, умер он?

— Не знаю еще, нет ответа, – уклонялся Степанов.

Наконец он должен был сознаться:

— Не надейтесь, Агафья Тимофеевна, врачи сказали, что он поправляется.

— Поправляется, – повторила она с дрожью в голосе, – что ж, видно, такова воля Божия. А от Павлова нет телеграммы?

— Нет.

— Опять, – простонала она, – хоть бы умереть! Ах, как тяжело, как тяжело! Я не перенесу, Николай Гаврилович, чувствую, что не перенесу! Последние ночи я не смыкаю глаз. Боли в животе невыносимые! Не говорите только папеньке.

— Агафья Тимофеевна, лучше послать за доктором. Вам нужны теперь силы. Так нельзя.

— Силы? На что мне силы! Я мечтаю о смерти, как о высшем благе! Часто думаешь, отчего другие накладывают на себя руки, и ничего. А я боюсь, боюсь. Не смерти боюсь, нет, а противления воли Божией, дерзновения предстать перед Ним удавленницей! Какое я право имею самовольно перейти в тот мир? Господь карает меня за слабую веру.

Степанову хотелось успокоить несчастную женщину, но он не находил, что сказать ей. В самом деле, если Павлов, как и первый раз, опоздает, Густерин прекратит дознание, что тогда делать? А Густерин говорил, что он знает Куликова. Он может рассказать ему про заявление, жалобу.

И Степанов волновался не меньше Гани. Старик Петухов тоже спрашивал раз пять о здоровье Куликова и, когда узнал, что он поправляется, упал духом.

Рано утром Петухов послал человека в больницу за справкой. Тот вернулся и объявил, что Куликов сегодня выходит совсем здоров. Как громом поразила всех эта роковая весть.

— Надо готовиться к визиту, – проговорил старик, – а ты, Ганя, не выходи из своей комнаты. Я сам переговорю с ним и постараюсь кончить.

Петухов напускал на себя храбрость, но чувствовал, что в ожидании этого визита у него подкашиваются ноги, мерещится в глазах. Откуда взялась эта трусость, которой он никогда не знал в жизни? Куда девалась его твердая решимость, не покидавшая его всю жизнь? Увы! Старик видел, что он ставит на карту все, а противник его, ничем не рискуя, имеет много шансов впереди! Борьба не равна, а исход борьбы стоит жизни его дочери!

— Иван Степанович приехали, – доложил слуга.

Старик вскочил:

— Боже, да будет воля твоя!

Куликов вошел в кабинет на цыпочках и, переступив порог, остановился у дверей в позе кающегося грешника. В его фигуре было столько смирения, кротости и раскаяния, что Тимофей Тимофеевич, ожидавший бури, почувствовал облегчение. С минуту длилось молчание. Заговорил Куликов чуть слышно, голосом, прерывающимся от волнения:

— Тимофей Тимофеевич! Вы знаете, вероятно, что я чуть не сделался жертвою сумасшедшего. Богу угодно было спасти мою жизнь. Ни вы, ни жена не сочли нужным даже навестить меня в больнице, проститься перед смертью! Увы, может быть, я принял то, что заслужил, не смею спорить, но, во всяком случае, обманывать себя было бы напрасно – у меня нет жены, нет тестя! Да будет воля Всевышнего! Я покорно понесу свой крест и пришел проститься с вами, может быть навсегда! Простите меня, окаянного.

Куликов грузно опустился на колени и положил земной поклон. Ничего не понимая, удивленный и обрадованный Петухов не знал, что сказать. Зять продолжал:

— Увидев перст Божий в моем спасении, я решил замаливать свои грехи. Я отправляюсь в далекое странствование к святым местам, на богомолье. Пойду в Киев, может быть, в Иерусалим. Желание имею постричься где-нибудь в монастырь и остаться там навсегда. Не откажите в вашем отцовском благословении! Грешен я перед вами, перед Ганей, но теперь все кончено. Я даю ей полную разводную, возвращаю вам приданое, и, по всей вероятности, мы никогда больше не увидимся. Благословите!