Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 119 – Николай Животов

Старик Петухов с испугом и тревогою выслушал полицейского.

— Надо скорее ехать к нему в клинику! – проговорил он со слезами в голосе и встал.

— Постойте, Тимофей Тимофеевич, – остановил его Степанов, – настало время открыть вам истину. Не тревожьтесь жалеть вашего зятя. Если его задушил Коркин, то надо радоваться, а не сокрушаться.

— Что вы говорите?! Я ничего в толк не возьму. Радоваться, что зятя задушили?

— Слушайте…

И Степанов подробно рассказал старику про их поиски с Павловым, про поездки в Орел, про начавшееся дознание. Степанов не знал еще, какие веские улики собраны были Ягодкиным, и не знал, что Густерин переменил уже свое мнение о Куликове. Но и того, что он знал, было слишком много для старика. Тимофей Тимофеевич слушал с напряженным вниманием, уставив глаза на Степанова, и на лице его отражался ужас. Он не прерывал говорившего ни одним вопросом, хотя многое показалось ему чем-то сказочным, легендарным, фантастическим, невозможным.

Когда Степанов кончил, Петухов все еще продолжал его слушать и смотреть на него тем же пристальным взглядом. Он как бы застыл в одном положении, не в состоянии ориентироваться и сообразить то, что ему сообщили. Ганя испуганно бросилась на шею отца и зарыдала.

— Дочь моя, – простонал старик, – во сне все это я слышу или наяву? Правду он говорит?

Ганя не могла ничего ответить сквозь рыдания. Степанов продолжал:

— С минуты на минуту мы ждем телеграммы от Павлова. Как только они привезут настоящего Куликова – ваш зять будет арестован. Начальник сыскной полиции Густерин сомневается еще, точно ли Иван Степанович – Макарка-душегуб, но во всяком случае он самозванец, скрывающийся под чужой фамилией!

— Господи! С нами крестная сила! Да как же это может быть? Ганя, Ганечка, дитя мое!

И, склонив свою седую голову над рыдавшею дочерью, Тимофей Тимофеевич тихо заплакал.

— Ганя, милая, ты носишь в себе наследника и потомка Куликова; ты законная жена этого злодея, и еще одному Богу известно, как мы с ним разделаемся. Конечно, я своею грудью защищу тебя, отдам всю кровь до последней капли за тебя! Но долго ли я буду с тобой?! Не сегодня завтра ты можешь остаться одна с ним! Одна! Понимаешь ли ты это?!

— Но, папенька, неужели брак нельзя расторгнуть, если он самозванец?

— Зовут ли его Петром или Иваном, ведь ты с ним венчалась! Ты его жена! Только когда окажется, что он беглый каторжник, ты будешь свободна, но докажут ли это? Сам Густерин не верит! Не верится и мне.

И он поник головой, а по морщинистым щекам медленно катились, одна за другой, крупные слезинки.

Весь этот день Тимофей Тимофеевич просидел над плачущей дочерью. Оба они ясно сознавали свое безысходное горе, облегчить которое никто не мог.

На следующий день Степанов переехал со всем семейством на завод Петухова и вступил в управление делами. Он навел справки о состоянии здоровья Куликова и узнал, что «удавленник» поправляется, опасность миновала. Это известие очень его опечалило, тем более что от Павлова до сих пор не было телеграммы. Неужели опять он явится поздно, когда выздоровевший Куликов, по праву мужа, силой увезет Ганю, увезет в глухую провинцию и там доконает?

Степанов долго не мог решиться сказать Гане о выздоровлении ее мужа. Бедняжка надеялась, что петля Коркина сделает ее свободной и все мучения ее кончатся. Она не смела даже самой себе признаться в этих «жестоких» мечтах; ей казалось преступлением желать смерти даже такому лютому врагу своему, как муж, но… Инстинкт самосохранения, не зажившие еще раны на теле, ужас будущего, непреоборимое отвращение к злодею – все это брало верх над человеколюбием.