Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 122 – Николай Животов

О! Если бы отец и дочь могли видеть, что происходило в это время в душе Куликова! Как клокотала в нем бешеная злоба и какую страшную ненависть скрывал он в себе. Почти нечеловеческих усилий стоило ему сдерживаться и разыгрывать эту комедию. Не надеясь на себя, он все время прятал голову на груди, изо всех сил тер глаза кулаком и старался почти не говорить. Вид «любовницы Степанова» и ее «выжившего из ума старика» раздражал Куликова… Ему бы развернуться, показать им, где раки зимуют, а тут надо разыгрывать роль благочестивого странничка Божия… Но роль эту недолго ему играть! Скоро он откроет свои карты, а пока… Только бы не выдать себя!

— Что же, Ганя, ты молчишь, – произнес с оттенком раздражения старик.

Ему упорство дочери казалось странным, при таком полном искреннем раскаянии мужа.

А Ганя не в состоянии была собраться с мыслями. Вид мужа, которого она привыкла видеть не иначе как со сжатыми кулаками или с плетью в руке, казался ей настолько странным, что она не могла с ним освоиться и не знала, как отвечать.

— Папенька, – произнесла она, – я ничего не хочу, право, не знаю. Бог с ним!

— Ведь он завтра уйдет, не хочешь ли поговорить с ним?

— Нет, нет, нам нечего говорить…

— Ну, дело ваше, как хочешь.

— Простите! – проговорил опять Куликов.

— Я… Мне… Я… – заикалась Ганя, не решаясь ничего сказать.

— Ты останешься пообедать с нами? – спросил старик.

Куликов ждал этого вопроса. Еще бы! Он под разными предлогами и сам остался бы. Он за этим и пришел.

— Если позволите, последний раз, – тихо пробормотал он.

— Хочешь пройти по заводу, вчера Степанов переехал к нам.

Куликов знал уже о переезде Степанова, это заставило его поспешить, но он сделал вид удивленного.

— Переехал?! И хорошо, теперь у вас порядок будет опять, а то запустил я ваш…

— Не ты, моя болезнь, для тебя это дело новое, с тебя и спрашивать нельзя. Хочешь пройти?

— Нет, благодарю. Нам лучше делами заняться до обеда, оформить все нужно.

— Пожалуй, пойдем в кабинет… Ганя, ты пойдешь?

— Нет, папенька, я распоряжусь обедом.

Они вдвоем вернулись в кабинет.

— Я полагаю, Тимофей Тимофеевич, нам у нотариуса нужно сделать документы, а то не вышло бы какого-нибудь недоразумения. Я, значит, сделаю у вашего нотариуса три документа. Во-первых, полную разводную жене. По ней вы получите отдельный паспорт для Агафьи Тимофеевны и подадите прошение в консисторию о разводе. Я напишу, что поступаю в монастырь. Во-вторых, доверенность на получение вклада: там, в банке, лежит семьдесят одна тысяча, ваших пятьдесят, а остальные я отдаю на своего ребенка. Это мое право. В-третьих, доверенность на ликвидацию моих дел и квартиры. Я, по всей вероятности, не вернусь, вы не откажите взять на себя труд, потому что все это моего ребенка.

И Куликов свесил голову на грудь, тяжело вздохнув. Старик был тронут.

«Я был прав, считая его честным человеком, – думал он, – все несчастье в том, что они не сошлись. Может быть, была тут вина и Гани. Но самозванство его? Не заблуждаются ли Степанов с Павловым? Вздор все это!»

— Не теряй, Ваня, надежды, – задумчиво произнес старик, – все зависит от тебя! Ты был бы счастлив с Ганей, если бы…

— Если бы не мое несчастье, что я не сумел понравиться вашей дочери; насильно мил не будешь. Что делать! Нет, я решил кончить в монастыре! От судьбы не уйдешь! Я еще в детстве имел влечение к обителям! Итак, мы прощаемся навсегда.