Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 116 – Николай Животов

Иван Степанович ушел в кабинет и заперся. Через полчаса он вынес бутылку.

— Вот получи; так смотри же, постарайся сегодня к обеду. А если не успеешь – завтра. Слышишь?!

— Будьте покойны. Устроим.

Оставшись один, Куликов опять погрузился в забытье. Он был слаб, и это беспокоило его больше всего.

Теперь, когда нужно действовать и действовать быстро, энергично, слабость совсем неуместна. Больше всего его беспокоило водворение Степанова. И раньше он питал к нему какое-то инстинктивное чувство не то страха, не то ненависти, а теперь присоединилась ревность. Он не любил жену и даже не видел в Гане женщины, которая нравилась бы ему, но когда ему показалось, что его место занял другой, он пришел в бешенство.

Павлов так и не смог сговориться с «дурой-бабой» – женой пьяницы Куликова.

Он решил наконец обратиться к содействию местной полиции, которая должна же знать, где известные пропойцы обыкновенно проводят время. Действительно, пристав второй части, ведающий квартал, где жил и Куликов, очень любезно сообщил, что все орловские пропойцы обыкновенно бродяжничают на постоялых дворах окрестностей Орла или же по линии большого шоссе на третьей, седьмой и девятой версте, где находятся кабаки и притоны. Куликова страшно перепугалась, опасаясь, что барин потребует обратно пять рублей, но барин дал ей еще три рубля и отпустил домой, он только просил, если Куликов вернется в его отсутствие, непременно задержать его и не выпускать из дому. В тот же день, несмотря на проливной дождь, Павлов взял хорошего извозчика и поехал по кабакам.

Мрачную, смрадную и убийственную атмосферу представляют кабаки петербургские или московские, но притоны в провинции еще хуже! Там уже ничем не стесняются и никаких границ безобразий не признается! Кабаки занимают чуть ли не курную избу, в которой пьют, скандалят, дерутся, спят и, выспавшись, начинают опять пить, снимая с себя и отдавая целовальнику все постепенно до последней рубахи. Попади пьяница однажды в эти дебри, он, кажется, потеряет все права человека и превратится в некого жалкого парию, над которым властвует и царствует целовальник.

Трудно описать, с каким отвращением Павлов, никогда не посещавший вообще никаких трактиров и не пивший ничего хмельного, начал осмотр постоялых дворов. В первом же у него закружилась голова, и он едва не лишился чувств. Целовальник, увидав непривычного посетителя, поспешил к нему с предложением услуг:

— Пожалуйте наверх; там есть комната почище.

— Благодарю, мне не нужно комнаты, – ответил Павлов, – я зашел только узнать, нет ли тут Куликова Ивана? Вы знаете Куликова?

— Мы фамилий не знаем. Как его прозвище?

Павлов остановился в недоумении: прозвища Куликова он не знал и не догадался хоть это узнать у его жены.

— Кто он, откуда, как выглядит? – продолжал допрашивать целовальник.

— Он башмачник из Орла, Иван, лет двадцать пьет запоем, в Питере был и этапом выслан.

Целовальник зажмурился, стараясь припомнить по этим приметам своего посетителя.

— Нет, башмачника орловского у нас нет. Может быть, не башмачник? Басонщик из Орла у нас есть, только того не Иваном звать…

Павлов поспешил выскочить на свежий воздух. Он видел, с каким пристальным вниманием все гости кабака смотрели на него. А он, бледный, с разболевшейся головою, стучавшими висками, едва стоял у стойки.