Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 140 – Николай Животов

— Как вам не стыдно! Вы не думаете о том, что делаете!

— Ганя, я не могу больше скрывать свои чувства, я люблю тебя теперь больше, чем прежде! Ты несчастна, ты страдаешь, но я вырву тебя из когтей зверя! Он пойман, его скоро казнят, отдайте мне вашу руку! Я сумею сделать вас счастливой, я заглажу, залечу ваши раны…

Ганя уставила на него удивленные глаза. Она не ожидала этого признания, особенно в такую роковую минуту. Павлов всегда нравился ей, но она ни разу мысленно не представляла его своим женихом, хотя Степанов часто делал прозрачные намеки.

Павлов, рыдая, опустился на колени около кровати и не мог оторвать глаз от страдальческого лица своей возлюбленной.

Ганя первая прервала молчание:

— Что отец, скажите мне правду?

— Клянусь вам, ему лучше, хоть он слаб. Я попрошу доктора снести вашу кровать в его комнату.

— Ах, пожалуйста, умоляю вас!

— Это будет лучшее лекарство для вас обоих. А я не покину вас больше ни на минуту. Ганя, Ганя, позвольте мне называть вас так, позвольте говорить вам «ты», ведь вы теперь свободная вдова! Каторжник-самозванец, сделавшийся вашим палачом, а не мужем, попал в руки правосудия и даст ответ за все свои злодеяния!

Ганя с благодарностью посмотрела на своего друга и ласково кивнула ему головой. В эту минуту вошел доктор.

— У нас к вам просьба, – обратился к нему Павлов, – разрешите вне правил перенести кровать больной дочери к отцу и примите меня бессменной сиделкой.

Доктор улыбнулся:

— Это вне всяких правил, но я вижу, что лучшего лекарства моим больным трудно придумать! Извольте, разрешаю, хотя рискую получить выговор от главного врача.

— О, мы на коленях будем просить за вас господина начальника.

Ганю обложили подушками, так что она села на кровать, и два сторожа с помощью Павлова понесли драгоценную ношу. Ганя улыбалась.

Когда они вошли в комнату Петухова и старик, открыв глаза, увидел дочь, он испустил радостный крик.

— Вот видите, – воскликнул доктор, – наш больной, кажется, хочет говорить!

Кровати поставили рядом, и Ганя, перегнувшись, обхватила руками шею отца.

— Тимофей Тимофеевич, – произнес Павлов, – ваша дочь позволила мне называть ее своей. Разрешите мне вас звать папенькой. Она теперь вдова и скоро, быть может, сделается опять молодой женой.

Старик недоверчиво посмотрел на Павлова и промычал что-то.

— Папенька, – прошептала Ганя, – Дмитрий Ильич говорит, что давно меня любит. Он и вас любит, он добрый, он много, много для нас сделал.

Старик учащенно замигал глазами и опять что-то промычал. Павлов поцеловал его руку.

— Я не отойду теперь, от вас, папенька, я буду с вами все время до вашего выздоровления.

— А где Степанов? – вдруг спросила Ганя.

— Степанов тоже здесь, в больнице…

— Злодей скрутил ему руки и запер в чулане при мне, я видела. О Боже! Как все это страшно…

— Успокойтесь. Все это прошло и никогда больше не возвратится. Степанов совсем здоров. Душегуб в руках правосудия. Теперь все пойдет по-хорошему. Наши черные дни миновали.

Ганя вздохнула:

— Смотрите, так ли?

Густерин спустился в подземелье. Духота и мрак ошеломили его. В первую минуту он не видел ничего; а шум в ушах, стук в висках и слабость во всем теле заставили его скорее подняться назад по лестнице из опасения лишиться чувств.