Онлайн книга «Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни»
|
— Разве они вместе резали Смирновых? — Гусь сам рассказывал, он врать не стал бы! — «Упокой, Господи, душу рабы твоея…» – послышалось пение Пузана. Все перекрестились. Машка вползла в кущу и сняла рогожу с покойницы. — Надо обмыть ее; дайте воды. Пузан принес в лукошке воды. Машка сняла с покойницы единственную рваную рубашку, сполоснула ее и якобы «чистую», хоть и мокрую, одела опять на тело умершей. — Вот, по-хорошему. Что ж ты, Пузан, глаза ей не закрыл? Это твое дело. — А могилу приготовили? — Кто готовить-то будет? — Пойдемте миром копать… — Машка, запевай «со святыми упокой»… Среди гробовой тишины раздался звонкий и сильный голос Машки. Голос звучал такою печалью и унынием, что все присутствующие невольно сосредоточились, и на глазах некоторых заблестели слезинки. Даже шелест листьев и крики галок смолкли в эту минуту. Тишина была торжественная. Маланью положили на одну гнилую доску и прикрыли другой, так что получилось подобие гроба. Голову нес Пузан, ноги – Машка. С обнаженными головами бродяжки провожали подругу «в место вечного упокоения». Процессия шла, не разбирая дороги, местами по колено в болоте, и только часа через полтора достигла приготовленной могилы, или, вернее, неглубокой ямы. Маланью положили на дно ямы. Машка запела «вечную память»; присутствующие подтягивали, но голос певуньи покрывал всех и далеким эхом отдавался в пространстве. Все усиленно крестились. Крестились громилы, только что вернувшиеся со своих преступных проделок, быть может, недавно еще оросившие свои пальцы кровью неповинных жертв. Они сознавали, что не имеют права креститься, и в обыденной жизни никогда не осеняли себя крестным знамением, но эти «кресты» всецело относились к покойнице. За нее надо перекреститься. Она не может ведь перекреститься, а ей нужно. Нужно потому, что покойница не могла исповедоваться. У Горячего поля нет священника, как нет и доктора, больницы и тому подобное. И вот бродяжки усиленно крестились, клали земные поклоны, но мысленно они были далеки от молитвы, оставаясь сумрачно сосредоточенными на «собачьей смерти» Маланьи. Воистину смерть «собачья», но такая же точно, если не хуже, ждет каждого из них. И жизнь, и смерть одинаково неприглядны, полны лишений, убожества. А предложите им переменить эту жизнь, обещайте им прощение, возврат к честному труду, спокойное, тихое существование под сенью закона, права, церкви. Увы! Все они, как некогда Машка-певунья, скажут: — Мы не расстанемся с нашим привольным Горячем полем, с полною свободою, нашими излюбленными кущами, попойками, играми, компаниями, сладкими волнениями и тревогами при вылазках. Как воробей не променяет своего крошечного гнездышка на комфортабельную, сытную клетку, так и заставный громила не пойдет ни в работники, ни в богадельню! — Прости нас, Маланья, пошли тебе, Господи, царствие небесное, – произнесла Машка, бросая ком грязи на гробовую доску. То же повторили и все, начиная с Пузана. Последний утер рукавом навернувшуюся слезу и, махнув сильно рукой, произнес: «Эх-ма!..» Через четверть часа могилу закопали и поставили на ней из прутьев крест. — Мертвые, спите сном мирным, а живые – выпьем, – продекламировал бродяга Петр, пришедший на похороны с двумя полуштофами в карманах. |