Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 52 – Николай Животов

— Я собирал, – заметил Степанов, – разные справки, но ничего не узнал. Решил завтра ехать в Орел на его родину и там разузнать.

— А когда свадьба?

— В воскресенье.

— Так скоро?! Но нельзя ли отложить?!

— Невозможно!

— Гм! Знаете что? Оставайтесь вы, я поеду. Мне нужно быть в Москве, и я проеду заодно в Орел.

— Только, к сожалению, слишком мало времени! Постарайтесь как-нибудь затянуть приготовления, ну хоть на неделю! Упритесь – и все тут! Вы, Агафья Тимофеевна, главное – не теряйте бодрости и надежды! Мужайтесь! Еще не все потеряно.

— Ах, если бы я могла надеяться, но вы видите…

— Вот съезжу в Орел, может быть, найду что-нибудь, а Николай Гаврилович здесь будет хлопотать. Надо повидаться с соседями Куликова, виноторговцами, может, и узнаем кое-что.

Ганя отрицательно покачала головой:

— Ничего не выйдет. Папенька не послушает никого. Я предчувствую.

Они вышли. На дворе стемнело, опустился густой туман, моросил мелкий дождь. Ямская была пустынна и мрачна. Так же мрачно было и на душе Гани. Ей казалось неловким, что человек в первый раз ее видит и едет ради нее за тысячу верст. С какой стати? Зачем? Что может он там узнать?! Скажут: Куликов безнравственный, злой человек, никто его не любит. Так что ж? Разве это поможет помешать свадьбе? Только отец и жених еще больше озлобятся за тайные справки.

— О чем вы задумались? – спросил Степанов, когда извозчик въехал в лужу и лошадь остановилась.

— Мне очень не хочется, Николай Гаврилович, чтобы Павлов ехал в Орел. Право, это повредит мне только – и ничего больше. И за что такое беспокойство? Он ведь для меня совсем чужой человек.

— О беспокойстве нечего говорить, когда речь идет о целой будущности. Филипповцы многим обязаны Тимофею Тимофеевичу, и Павлов не сочтет это даже за одолжение. Только успеет ли он? Не было бы это поздно?

Они опять замолчали и так доехали до дому. Ганя выразительно пожала руку Николаю Гавриловичу, благодаря его за хлопоты, и побежала к себе.

Прежде чем труп Сеньки-косого опустить в импровизированную могилу, карманы его платья были осмотрены и в одном из них нашли около трех тысяч рублей кредитками, частью выигранные в прошлую ночь с товарищей, частью собственные. Тумба предложил разделить эти деньги поровну между всеми участвующими в погребении.

— В самом деле, не в землю же деньги зарывать, тем более что часть денег покойный с нас же выиграл и забастовал играть.

— Да, конечно, это не грабеж. Все равно наследников на эти деньги найтись не может.

Тумба передал деньги Настеньке, и погребение продолжалось. Вьюн сказал нечто вроде надгробного слова:

— Мы не хотели тебя убивать, а судьба решила иначе! Что делать?! Ты успокоился навеки, а наше будущее еще сокрыто от нас! Может быть, наш последний час еще горше будет!

— Помянуть покойничка, братцы, следует, – предложил Тумба. – Благодаря ему, мы все теперь с деньгами и погромы наши можем отложить. Настенька, еще бутыль да готовь закуски.

— А Федька-то так и бежал, – произнес Рябчик.

— Ну, Федька-то не опасен: ему только бы унести самому ноги! Вот кабы Сенька ушел – жди какой-нибудь беды… Это зверь был, а не человек.

— Не тем будь помянут, покойничек!

— Ну, брат, его помянуть больше и нечем! Все мы хороши, а Сенька много выше! Мы придушим, когда нужда заставит, а он душил просто для удовольствия! Себя тешил. Это второй Макарка-душегуб был! Помните Макарку? Где-то он теперь! Тоже, может быть, принял этакую смерть.