Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 61 – Николай Животов

— Агафья Тимофеевна, а я хотел сам вызвать вас. Телеграмма есть от Павлова. Вот, читайте: «Постарайтесь на неделю отложить свадьбу. Тороплюсь выехать. Может быть, успею, но лучше отложите хоть на два дня». Видите, видите, – радостно произнес Степанов, – я недаром говорил!

Ганя была, однако, по-прежнему бледна и мрачна. Она отрицательно покачала головой.

— Знаете ли, я не верю уже ничему!

— Полноте, Агафья Тимофеевна, как же не верить?

— Отложить свадьбу невозможно, а он сам опоздает вернуться! Да и какие у него сведения?! Кто еще нам поверит?

— Вот мы и запросим Павлова, какие у него сведения. Пусть телеграфирует, мы тогда покажем телеграмму папеньке, и вы прямо скажете: я не хочу венчаться с бродягой! Я хочу сегодня же послать телеграмму, спросить, какие «важные указания» он получил. Павлов не такой человек! Он зря писать не будет! Идите дорогая, ложитесь спать и будьте покойны. Я сейчас отправлю телеграмму. Теперь вы спасены!

Куликов начал спешить с передачею своего «Красного кабачка». Он сидел дома, ожидая трактирщика Никонова, который обещал приехать решить дело.

После такого крупного скандала, вызвавшего «опечатание» заведения, найти покупателя, разумеется, было нелегко, но Куликов не стоял за ценой. Он продавал «кабачок», чтобы скорее ликвидировать все свои дела с заставой и всецело посвятить себя заводу Петухова.

— Довольно, – говорил он сам с собой, – всех этих афер, предприятий и хлопот! Пора успокоиться. У меня будет крупное состояние, хороший завод, недурная жена. Чего же может еще желать и добиваться человек?! Достаточно, кажется, всяких сильных ощущений, превратностей и… И слез, крови!.. Неужели я не в состоянии буду остановиться, сделаться мирным семьянином, честным гражданином?! Предам навсегда забвению свое бурное прошлое и постараюсь начать новую жизнь! Старик Петухов скоро помрет, все его состояние перейдет ко мне, Ганя будет у меня в ногах ползать, заведу себе двух-трех французинок, каждый вечер буду ездить по «орфеумам» и «марцинкевичам». Разве не рай?! А средств хватит, с избытком хватит! У меня вещей разных тысяч на семьдесят-восемьдесят, наличными деньгами тысяч шестьдесят, да после Петухова не меньше ста тысяч. Одними процентами можно жить, а у меня еще будет завод и трактир. Продам трактир, получу еще тысяч двадцать, а если вздумаю завод продать, так о-го-го!

Раздался звонок. Вместо Никонова вошел Игнатий Левенсон, тот самый метрдотель графа Самбери, который был заподозрен в убийстве камердинера Шпата.

— А, дружище, – встретил его Куликов. Между тем на лице его отразилось неудовольствие. Видимо, он был недоволен визитом метрдотеля.

— Здравствуйте, Иван Степанович, можете меня поздравить, я совсем освобожден от всякого прикосновения к делу об убийстве моего сослуживца.

— Поздравляю, поздравляю…

— Граф меня уволил от должности, но я не особенно кручинюсь. А что, вас следователь не вызывал по поводу моих показаний?

— Нет. Но неужели меня опять потащет? Это становится скучным!

— Иван Степанович, а я к вам за расчетом. На мою долю приходится?

— По условию, вам тысячу причиталось; вы получили двести, потом взяли сто, значит, семьсот…

— Тысячу за работу, а неужели из добычи вы мне не хотите ничего уделить?

— Об этом, милейший, надо было раньше говорить! После драки кулаками не машут! Когда вы брали у меня последние сто, вы не заикались даже о дележе добычи!