Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 70 – Николай Животов

— Перекрестясь пить – все во благо, – говорит заставный рабочий или бродяжка, с аппетитом наполняя желудок вонючей мутью.

Истекшая зима принесла много перемен в жизни нашей заставы. Хорошенький домик-особняк супругов Коркиных стоит заколоченным. Его садик зарос травой, а ставни и двери почернели. Четыре лавки купца Коркина, славившиеся добросовестностью во всем околотке, уничтожены, и вместо них открылись новые, других владельцев, далеко не похожих на Коркина по добродушию и простоте. Самое имя Коркина успело уже отойти в область предания, хотя не прошло и года после трагической ликвидации почтенной фирмы.

Прогремевший «Красный кабачок», перешедший к новому владельцу, существовал менее месяца. С изгнанием бродяжек торговля сделалась настолько убыточна, что новый хозяин вынужден был перевести кабачок в город, а квартиру переделать под жилье рабочих. Смежный домик, арендованный Куликовым, имеет какой-то печальный, унылый вид. Около ворот дома стоит и караулит двух боровов пожилая, сухая, как щепка, с лимонного цвета лицом и ввалившимися глазами женщина. Под левым глазом багровый синяк, на лбу струится кровь, она смеется.

— Чего ты, голубушка, смеешься? – спрашивает прохожий.

— Муж приказал смеяться.

— А чего у тебя кровь течет по лбу?

— Муж побил. Его хозяйская воля.

Кто бы узнал в этой пожилой, несчастной женщине, одетой чуть ли не в рубище, красавицу Ганю, дочь богатого фабриканта, вышедшую семь месяцев тому назад за Ивана Степановича Куликова?! Можно ли поверить, что в семь месяцев человек в состоянии так перемениться? А между тем это действительно была Ганя – беременная, избитая, измученная, исстрадавшаяся, полуголодная, полунагая. Она широко улыбалась и поминутно вздрагивала от боли.

Насупротив, на противоположной стороне проспекта, завод Петухова тоже имел какой-то унылый запущенный вид. Работы почти прекращены, хозяин, говорят, смертельно болен.

Даже бродяжек на Горячем поле меньше. Только соловьиные трели Машки раздаются по-прежнему на поле и собирают поредевшую толпу ее поклонников. Машка одна нисколько не переменилась: все такая же веселая, беззаботная и довольная.

— Машка, видно, тебе больно уж хорошо живется, – дразнят ее товарищи.

— Хорошо! Хорошо, потому что мне плакать не о чем! Терять нечего! Я вся тут! Ни кола ни двора, ни родных, ни друзей – ничего! Я никому не нужна, и мне никто не нужен! Голодать случается, так мне не привыкать! Помирать придется – и то не беда! Хуже на том свете не будет, а может, и лучше!

И заливалась Машка соловьем.

Но вернемся к Гане. В день ее свадьбы был заказан лукуллов свадебный пир в зале Виноградова; но пир этот не мог состояться, потому что с молодой после венца сделался припадок и ее увезли домой. Старик Петухов выразил желание доставить дочь к себе в дом, но Иван Степанович очень мягко и вежливо заметил, что Ганя его жена и ей место в их квартире. Старик не спорил, но в первый раз почувствовал как бы протест со стороны зятя, и это его покоробило. Ганя была отвезена самим Куликовым к себе. Квартиру он отделал действительно уютно и удобно. Гостиная в восточном вкусе, вся с иголочки, столовая, кабинет хозяина и спальня с большой двухспальной кроватью. Для Гани не было не только отдельного уголка, но даже отдельной постели или стола. Куликов умышленно лишал в доме ее лица, делал собственной своей принадлежностью и лишал возможности как уединяться, так и сознавать свое собственное «я». Но Ганя, выросшая без матери, имевшая с раннего детства свою отдельную комнату, должна была тяготиться больше всего этим обезличенным положением. Теперь, когда ее привезли бесчувственную, больную из церкви, Иван Степанович отвел ее в спальню и перешел сам в кабинет, но это только потому, что в квартире собрались доктора, родственники и близкие знакомые.