Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 72 – Николай Животов

Она отрешилась решительно от всего своего и жила, дышала только для повелителя-мужа.

Но Куликов очень скоро начал издеваться над молодой женой. Он начал ее бить и заставлял в это время смеяться. В кабинете у него висел толстый ременный кнут, и каждый раз, когда он приходил домой не в духе, он звал жену, приказывал ложиться и бил кнутом по обнаженному телу. Конвульсивные корчи мученицы и ее слабые стоны постепенно улучшали его расположение духа, и, насладившись, он вешал кнут на место. Когда обнаружилось, что Ганя собирается сделаться матерью, Куликов стал сдерживаться и относился к жене мягче, но это было не долго. Натура взяла свое.

Омерзительно описывать все пытки, которые придумывал для жены мучитель, но один вид Гани после семимесячного супружества красноречиво говорит, что она перенесла. И Куликов никого не стеснялся, даже не думал скрывать своего обращения с женой. Ему случалось бить Ганю об стену головой в присутствии многих гостей. Единственный человек, которого несколько побаивался Иван Степанович, был старик Петухов.

— Что это у нее за синяк под глазом? – спрашивал старик Куликова.

— Представьте, припадки какие-то делаются; вышла в кухню вчера и упала да об угол плиты хватилась. Хорошо еще глаз цел остался.

— Правда, Ганя?

— Правда, папенька, правда.

Старик Петухов не знал и не подозревал даже об участи своей дочери, но сердцем угадывал, что с ней происходит что-то недоброе.

Однажды, когда отец застал Ганю одну, у нее явилась мысль рассказать все отцу и умолять взять ее от мучителя, но после долгого колебания она не решилась. А вдруг отец не поверит? Вдруг он расскажет все Куликову и ограничится одним внушением зятю? Мороз проходил по коже при одной мысли, как она осталась бы после этого наедине с мужем! Нет, нет, это невозможно! Иван Степанович и на отца производит то же магическое действие, как и на нее! Разве отец не исполняет слепо все, что диктует ему Иван Степанович? Почтенного, уважаемого начетчика Павлова он не принимает. Своего старого, верного управляющего Степанова он уволил только потому, что хотел Куликов. Завод наполовину сократил свою деятельность по совету опять-таки Куликова, который всем служащим и рабочим сбавил жалованье, прибавил рабочие часы, установил разные штрафы, хотя у Петухова исстари никогда не было никаких штрафов. Даже сам старик Петухов изменился.

Так шли недели и месяцы. Петухов обедал по пятницам у зятя, а по воскресеньям молодые обедали у него. И странно! Обеды эти не проходили бесследно. Куликов гордился своими селянками, как ресторатор, и для дорогого тестюшки хотел особенно постараться! Селянки, и говорить нечего, были превосходны, но… странное какое-то влияние они имели на старика. Оставалась тяжесть в желудке, истома во всем теле и слабость на другой день. Слабость не проходила, а с каждым обедом, с каждою новою селянкою увеличивалась.

— Нет, – говорил Петухов, – чувствую я, что начинаю стариться! Видно, смерть стучится в окно! Пора! Что ж, дочь пристроил, никого не обидел, довольно! Одно вот только – неладно что-то с Ганей! Не скрывает ли она от меня что-нибудь?

Старику тяжело было идти к зятю, и он послал за дочерью прислугу.

Вместо Гани явился Куликов. Ганя в это время лежала избитая на полу.