Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 74 – Николай Животов

— Воля ваша, папенька, – проговорил сквозь зубы Куликов и стал рвать в руках носовой платок. Он в эту минуту готов был задушить их обоих и делал сверхъестественные усилия, чтобы сдержаться.

— Что же, Ваня, ты остаешься с нами?

— Разумеется, папенька, куда же я пойду один! Не разлучить же вы хотите меня с нею?

— Ганичка, дитятко мое родное, солнце мое красное, да скажи же мне, что у тебя болит, чем ты страдаешь?

— Право, папенька…

— Открой мне душу твою! Ганя, ведь я отец тебе, отец, души в тебе не чающий!

Слезы душили старика… Он с трудом поднялся и повел дочь в другую комнату. Иван Степанович пошел сзади.

— Ваня, – обернулся Петухов, – оставь нас наедине. Я хочу поговорить с дочерью. Пойдем, Ганюша, ангел мой…

Они скрылись за дверьми. Если бы Петухов увидел теперь своего зятя, он понял бы все. Это был зверь, у которого вырвали из рук добычу и оставили голодным.

Елена Никитишна только весной добралась до Саратова. Бо’льшую часть зимы она провела в пересыльных тюрьмах: сначала в Москве, где два месяца пролежала в лазарете, а после в Нижнем Новгороде, где пришлось ждать открытия навигации. Горе, болезнь, тюремные скитания и тяжелый этапный путь совершенно подорвали молодую женщину. Она поседела и состарилась.

От Петербурга до Москвы этап ехал в товарных вагонах Николаевской дороги, и арестанты были скорее нагружены, чем размещены. Сорок часов такой дороги разбили Елену Никитишну так, что ее сдали прямо в лазарет, где она и пробыла почти до рождественских праздников. Больше всего ее мучила неизвестность относительно Ильи Ильича. Она не видала его с самого момента разлуки, и, несмотря на ее просьбы, ей не разрешали свидания. Да и как могло бы состояться свидание, когда Илья Ильич находился в больнице для душевнобольных, а жена его в пересыльной тюрьме?

Из Москвы этап, с которым назначили и Коркину, отправили в Нижний Новгород опять по железной дороге, в таких же вагонах, как и по Николаевской дороге. В Нижнем пришлось ждать, пока пошли первые товаро-арестантские пароходы Курбатова. Светлый праздник Пасхи Елена Никитишна встретила почти радостно. В ней принял живое участие известный тюрьмовед-литератор и местный товарищ городского головы Галицкий, состоявший попечителем пересыльной тюрьмы. Ознакомившись из бумаг с делом Коркиной, он приказал привести ее к себе и долго с ней беседовал. Один вид арестантки, добровольно надевшей халат с бубновым тузом и безропотно переносящей все этапные муки, тронул почтенного филантропа. Но сочувствие его еще больше возросло, когда он узнал от нее подробности начатого дела.

— Что же заставило вас губить себя? – спросил Галицкий задумчиво.

— Я не сумею ответить вам на этот вопрос. Мне предлагали свободу, я отказалась, потому что не могла принять ее! Но мне нужна свобода та, которую ни следователь, ни вы не в состоянии мне дать. Свобода совести перед памятью моего первого мужа Онуфрия Смулева.

— Скажите, – спросил Галицкий после некоторого молчания, – что сделалось с вашим домом, имуществом, капиталами, лавками?

— Право, ничего не знаю.

— А с собой есть у вас деньги?

— Ни копейки. Но на что мне деньги?

— Как на что? Вы ведь не осужденная преступница, вы пользуетесь всеми правами гражданства, кроме личной свободы, как меры пресечения способов уклониться от суда. Но я дам вам и эту свободу. Я беру вас на поруки. До отправления парохода я предлагаю вам комнату в своем доме!