Книга Макарка-душегуб: Роман из петербургской жизни, страница 84 – Николай Животов

Тимофей Тимофеевич сделал над собой усилие, чтобы оторвать взор от сковывавших его глаз зятя, и повернул голову к окну.

— Дочь ничего еще не говорила мне, – произнес он, – но я вижу сам.

У Куликова точно камень свалился с плеч.

«Ничего не говорила, ну так мы справимся с тобой, старый хрыч», – мелькнуло у него в голове. Он встал с колен, поместился на кресле и продолжал:

— Не вам, папенька, сомневаться в том, как я нежно, страстно люблю Ганю, и вы можете мне верить, что я исстрадался не меньше ее.

— Незаметно, – процедил сквозь зубы Тимофей Тимофеевич, искоса взглянув на красные, лоснящиеся от жира щеки зятя.

Куликов сделал вид, что не расслышал этого замечания, которое в другое время заставило бы его расхохотаться до слез, и продолжал тем же тоном:

— Вспомните, при каких условиях Ганя вышла за меня. Когда я вел ее к венцу, она шепнула мне, что ненавидела меня, презирала, я был ей противен. Но я не мог расстаться с ней. Она сделалась моей женой. Только страстная любовь могла заставить человека жениться при таких условиях! Мы стали жить. Вы помните, в каком состоянии я привез ее из церкви? С каждым днем ненависть ее ко мне росла! Чем больше я изливал перед нею свою страсть, тем больше я был ей противен. Что же оставалось мне делать? Разойтись через неделю после брака? Но я не мог и не могу жить без Гани! И вот, затаив свою любовь, свою страсть, я стал показывать Гане притворное равнодушие. Я надеялся, что, по пословице «что имеем не храним, потерявши плачем», моя жена испугается равнодушия мужа, пожалеет меня и мы сойдемся навеки, по меньшей мере как друзья. Я стал с женой строг, груб… Мне приходилось толкнуть ее или (каюсь!) ударить, но я сейчас же отворачивался, чтобы скрыть слезы. Я плакал и бил, страдал, мучился, изнывал от страсти и выдерживал роль! Увы, время шло, а Ганя не изменялась к лучшему! Напротив, она худела, у нее появлялись какие-то припадки, она болела и, к ужасу моему, еще забеременела… Я пригласил лучших докторов, бросил свою роль строгого мужа, валялся у нее в ногах, – ничего не помогало! Иногда я, казалось, сходил с ума, приходил в бешенство, рвал и ломал вещи, потом стихал опять и ласкал, опять валялся у нее в ногах… В один из припадков я ее сильно избил и, верите ли, только благодаря врачам я не повесился с горя! Вот, папенька, как прожили мы семь месяцев! Будьте вы нашим судьей! Не моя здесь вина и причина! Вы сами благословили наш брак, а спросите Ганю, сказала ли она мне за семь месяцев хоть одно ласковое слово! Спросите, приняла ли хоть одну мою ласку? Не повторяла ли она, что жизнь ее загублена? Кто ее загубил?

— Я, – тихо прошептал Тимофей Тимофеевич, продолжая глядеть в окно.

— Папенька! Я не теряю еще надежды, что под вашим родительским попечением Господь благословит наш брак! Папенька, позвольте нам пожить у вас! Я не буду даже встречаться с Ганей, но позвольте мне дышать одним воздухом с вами! Не гоните меня! Посмотрите, я как верный пес валяюсь в ваших ногах…

И он встал на колени перед стариком.

— Отвечайте, папенька… – Он остановился. На пороге появилась Ганя.

В обширном кабинете красного дерева, с широкими сафьяновыми диванами и громадным письменным столом был полумрак; в глубине кабинета в вольтеровском кресле сидел пожилой господин с седыми длинными баками, выбритым подбородком, густыми седыми нависшими бровями и блестящими, как у юноши, глазами. Господин вертел на пальце золотое пенсне. На нем был вицмундир с двумя звездами на груди. В почтительном расстоянии от него стоял ни жив ни мертв молодой человек с опущенными по швам руками.